Волшебство смертей и увечий

Чужая рана — оплавленная дыра в ноге чуть выше колена, даже не дыра, скорее вмятина. Болеть должно это кошмарно. Рефлектор суетился. Он вроде много повидал ран: глубже, грязнее, калечащих и смертельных… но никто еще не вламывался с такими ранами в его кварту и не хромал по ней, перевозбужденный, хватающий все подряд, и не пытался сделать собственной нейросети еще хуже! — Тебе нельзя сейчас никуда. Ты не сможешь идти. Технически ты не сможешь. — Мне бежать надо, — возразил Аксер. — Сегодня же. Решить этот вопрос хотя бы. Чтобы знать, куда бежать. Что сделать, чтобы копы не загребли и чтобы на деньги не попасть. Да я сам решу! — добавил он со спарковской бравадой. А линзы — больные-больные. Как будто Аксер от Рефлектора разрешения остаться здесь ждал. Или наоборот — не остаться, все бросить? Бросить его самого и всех остальных: растерянных, ничего не понимающих, не знающих, в чем признаваться, о чем молчать? — Там молодые ребята совсем были, — вдруг заговорил Аксер. — А может, просто струсили, что не стали стрелять. Может, растерялись. Умирать же никому не охота? Тогда я стрелял, бил, ни о чем не думал, боялся только, что топливом сейчас меня забрызгает. До нейроствола, если не порезать шланги, не добраться, а как бы я по улице шел? Вот сейчас уже не по себе. Отходняк какой-то. Тошно. На улице тоже тошно было, но полегче. Все думал, что не дойду до тебя. По лестнице — хоть держаться было за что, а по улице… Ты свет включи, включи. Темно, фраг, как в порте, а мне бы рану обработать. Лампы под потолком у Рефлектора яркие — и все сейчас светили. — Я сделаю, что надо, — пообещал он. — Просто сиди спокойно. — Хоть бы он сдох! — фейсплейт Аксера искривился, стоило только коснуться ноги — не раны, далеко от нее. Кто «он» — Конвой, никого не слушавший, хотя его не предупреждал только ленивый, или оплавок Скайварп, сдавший всех, — Рефлектор не понял. — Тебе надо выпить еще. Прости, никакого обезболивающего у меня нет, я уже проверил. Только обычный энергон. Конвой называл волшебством то, что Рефлектор делал с чужими страданиями и смертью. То, как он убирал все лишнее, оставлял самую суть. Обработать, закрыть тампонами с восстановителем и замаскировать рану — это тоже было волшебство, может, даже более настоящее. От него жгло искру и подрагивали руки, и системы разгонялись без единого глотка хайгрейда. Что, если Аксер наследил? Что, если спецназ вот-вот ворвется и сюда? Что скажет Рефлектор, когда его спросят о холо с убийствами и об укрывательстве меха, только что признавшегося в убийстве как минимум одного полицейского? Что волшебство того стоило? Спасибо многоворновой нищете, Рефлектор никогда и ничего не выбрасывал. Все фраговины, что он заказывал по пьяни, рано или поздно пригождались. Вот эта, пожалуй, прождала своего груна ворн пятнадцать. Но специальная резина с приятным при горении запахом не крошилась, не пачкалась, значит, можно было попробовать ее поджечь. За маленьким углублением для огня тускло мерцал голографический пейзаж — море, горы вдалеке. Не слишком удобная вещь, всего-то метр высотой, но широкая, на табурет не встанет. Пришлось вынести все незакрепленное из комнаты-студии, чтобы они с Аксером оба поместились на полу. Что ж, теперь Аксер мог любоваться на костер на берегу моря, пока Рефлектор прижигал топливные магистрали в его ноге. — Ф-фраг. Надо было в армию идти. В копы, в охрану, хоть куда. Помурыжили бы проверками, но хоть программы бы с обезболом поставили… а-ай, ржа, ржа, ржа! — Их бы стерли потом, если бы ты меньше ворна отслужил. Конечно, это очень несправедливо, что спортсменам не разрешено. На ринге разное бывает, как и на гонках, у меня даже сюжет был о том, как профессионалы-гонщики умирали или оставались инвалидами только потому, что у них не было этих программ. Пока медики доберутся, может стать уже поздно. По тебе видно, что ты контактным спортом занимался. Я сам дошел до шестого уровня в металликато, так что замечаю… — Ты?! — перебил Аксер. — В металликато?! — Ну да, — Рефлектор мигнул, не понимая, что Аксера так потрясло. — Хочешь, даже награды потом покажу. — Кажется, там уже подложка горит, — Аксер махнул рукой в сторону костерка. — Пожар сейчас устроим. Только сгореть сегодня осталось, для полного, фраг, комплекта! — Я потушу. Потерпи, осталось недолго. Я очень стараюсь осторожно, прости, что все равно больно. — Ты меня прости. Я в бешенстве из-за этого шлака, но ты не виноват. Ты, оказывается, крутой. Я и не знал, что ты так крут. Я восхищаюсь, что ты в стазис-то не грохнулся, когда я в дверь трезвонить начал, — Аксер говорил спокойно, почти не запинался, хотя эм-излучение вихрилось страхом, яростью и болью. Но для себя такую степень самоконтроля Аксер чем-то примечательным не считал. — Почти закончил, — Рефлектор совсем не ощущал себя крутым, но спорить не стал. Он зря не глотнул хайгрейда за компанию с Аксером. Думал, как бы не напортачить с оплавленной дырой в его ноге, но руки тряслись и без выпивки. Может, под хайгрейдом Рефлектор бы не волновался так сильно? Он выпьет, как только прикроет рану пластырями и закрасит, чтобы не бросалась в оптику. Обязательно выпьет. Потому что иначе сойдет с ума. Потому что Конвой больше никогда не заглянет к нему по пути домой, никогда не принесет вкусные добавки к топливу, не позовет «просто пройтись и посмотреть, как лучше снять ремонт старого моста» или посетить очередное странное мероприятие в их местном доме культуры. Потому что Рефлектор так и не сказал… — Припомни-ка подробности. Конвоя били? Его вырубили? Они использовали шокеры на нем? Может, у тебя в памяти сохранилось? Хотя бы голоса. Я дам тебе хороший левый акк. С биографией, с шаниксами. Очень хороший акк. А ты дашь мне запись. И расскажешь все, что вспомнишь. Тоже под запись. — Ты не вытащишь его легально, — Аксер соображал быстро. — Только сам себя подставишь. Рефлектор оттолкнул еще нагретую фраговину с пахучими остатками горелой резины и дотянулся до зарядки. Хайгрейд приятно обжег горловой шлюз сотнями уколов. Вторую колбу Рефлектор вертел в пальцах, но мысли витали где-то очень далеко, и он попытался вынуть из зарядки третью, не понимая, что не так и почему в руках не хватает места. — Как тебе объяснить-то… Ты меня выручил. Ты славный меха. Видосы свои снимаешь. Крутые видосы, я смотрю иногда. Мне не жалко поискать воспоминания. Мне тебя жалко, — Аксер тоже взял колбу. — Спасибо, — кивнул Рефлектор. — Спасибо, что ты беспокоишься. Акк я дам в любом случае, я не хочу, чтобы тебя схватили на выходе из моего дома. А что касается Конвоя… я буду осторожен, — Рефлектор запрокинул голову, вливая в себя третью колбу. — Или не буду. Я, как видишь, развязался. Раньше меня Конвой вытаскивал из многоцикловых запоев, теперь не вытащит. Уж лучше я попробую помочь ему, чем пущу эту энергию на любой другой шлак. Я страшно пью, — пояснил он, чувствуя, что Аксер не понимает. — Мигнул — и несколько декациклов прошло, и я останавливаюсь либо в наркологии под капельницами, либо когда уже технически не могу пить. Я лечился. Я, бывало, ворнами к хайгрейду не притрагивался. Наркоприсадки я уже ворн двадцать не пил, даже легальные. Но когда случается шлак… Я ниболта не крут, ты же видишь. Я трус, и мне квинтец как страшно сейчас. За себя, за Конвоя, за тебя тоже. — Я поставлю, — Аксер взял у него из рук колбы с незаряженным, подключил к сети. — Спасибо. Тебе бы пару циклов здесь посидеть. Вряд ли искать будут у меня. А я предупреждал Конвоя, что Скайварп его сдаст, — Рефлектор невесело хохотнул. — Что это наверняка внедрение под прикрытием, что ко всему вашему бизнесу просто присматриваются. Ворнами бы никто покрывать это не стал. То есть они разрабатывали план, как посадить всех сразу — и чтобы дело точно не развалилось, ты понял мою мысль? Но про съемки холо Скайварп будет молчать. И все будут молчать. Это другие статьи и другие сроки. Надо совсем головы не иметь, чтобы в таком признаться. Никакая СБ не отмажет. Они могли дать Скайварпу карт-бланш на выполнение приказов Конвоя, но не таких. Ему квинтец от своих же, когда это попадет в новости. А попадет точно, мы с Конвоем оба — медийные личности, даже если за пределами Каона о нас мало кто слышал. И потом, если б хоть кто-то имя мое назвал, сюда бы сразу спецназ отправили. По горячим следам, так сказать. Проще фейсом в пол и в портал, потом в камеру. За три цикла, на которые по закону можно меха задерживать, сто раз бы все выяснили… — Забыл тебе сказать, — Аксер улыбнулся еще шире. — Догадайся, как этот интер спровоцировал Конвоя, чтобы тот взбесился и ниболта не соображал? Он перед камерой потрахался, на студии, где садо-мазо снимают. Не как мы, не до смерти, лайтово все, под наркотой, с отключением сенсоров, чего не потрахаться? И комм он отключил, все, значит, уже тогда, пять циклов назад, все решено было, но никто ни о чем у нас не догадался, все оквинтели просто! И ты представляешь, как на него в этом ржавом Восе будут смотреть? Это абсолютно легальное холо, трейлеры по всей инфосети, и огромными глифами подписано, что джеты тоже обожают коннект! Рефлектор понимал, что смешного мало, что Конвою точно было не до смеха, ни тогда, ни сейчас… но хайгрейд уже отключил тормоза, и остановить хохот не получалось. Аксер, впрочем, тоже смеялся. *** Он вынырнул из оффлайна — встревоженный, смутно соображающий и при этом юникроновски возбужденный. Невнятные мысли плавно оформлялись в готовые кадры для холо, которое он снял бы и смонтировал только для него. Для того единственного меха, который понимал. Нет. Не единственного. Но… Но только с ним представлять такое хотелось. Рефлектору не нужно было прокручивать на внутреннем экране те самые холо: нездоровую смесь порнографии и расчлененки на камеру. Он помнил все кадры наизусть, помнил каждое приближение и отдаление, каждый наложенный фильтр и технический прием — и, конечно же, результат, заводивший его до сих пор, стоило припомнить подробно самые яркие моменты. «Это не волшебство, — мысленно твердил он тогда, чувствуя рваное, сумасшедшее эм-излучение за своей спиной, за спинкой кресла. — Это только хороший монтаж». Это не было волшебством и сейчас… или все-таки было? Больным, безумным волшебством, возможным лишь в кромешной темноте, в пустой, не считая самого Рефлектора, кварте, той, в которой он ворны назад переписывался с ним на этой платформе, снимал себя в сушилке для него, теребил коннектор для него, монтировал запись убийства по классическим канонам интерхоло… Руки Рефлектора потянулись к паху, обхватили мокрый, дрожащий под пальцами болт. Он перезагрузился дважды, сладко всхлипывая в темноте, изгибаясь, лаская себя сначала небрежно и торопливо, а потом медленно и нежно. После замер, раскинув ноги, слепо уставился в потолок. Неловко натянул изолетик на фейсплейт. Прятать омыватель здесь было не от кого, но спрятаться почему-то хотелось. Он не знал, он не мог вообразить ни одного варианта, в котором у них с Конвоем хоть что-то бы получилось. Ни одного варианта. Отыскать его… наверное, Рефлектор мог бы. Если в новостном холо, в толпе беженцев первой и второй волн, которые улетели с Кибертрона десять ворн назад и снова оказались вынуждены спасаться от догоняющей их войны, засветился именно Конвой — не похожий тягач с очень похожей привычкой странно подергивать головой… Но мало ли тягачей, сильно получавших по шлему, до потери целых секторов сенсорного обзора? Рефлектор знал: это был Конвой. Там, на чужой планете. Искра не врет. Искра видит то, что хочется видеть… Скудный омыватель сменялся смехом, а тот переходил в беззвучный, больше метафорический, нежели реальный, скрежет дент. Это пройдет, твердил Рефлектор, снова и снова воображая, как он залогинится в одном из десятков никому не известных аккаунтов, принадлежащих ему после смерти их владельцев; как отыщет в межпланетных инфосетях то холо из новостей, то место, того конкретного меха… Это пройдет. Он же не будет счастлив получить сообщение от Рефлектора, конечно, нет! Рефлектор и сам не хотел улетать в другой мир, туда, где он никто и звать никак. У него здесь была работа, было имя, меха, закидывавшие на счет сопоставимые суммы денег. У него было все, и он не готов был выкинуть это ради меха, который даже не вспоминал о нем. Наверняка не вспоминал. Не написал, не намекнул… Это пройдет. ..И это прошло. Вернувшись в онлайн снова, Рефлектор уже не жалел, что никогда, ни за что не рискнет швырнуть всю свою налаженную жизнь в утилизатор, чтобы броситься к Конвою на другой край вселенной. Любовь. Хорошо, что Рефлектор не влюблялся так в каждого меха, проявлявшего чуть больший интерес к его холо, чем безликая толпа косноязычных почитателей, большинство из которых и вовсе выражали эмоции смайлами. Если бы он так в каждого влюблялся, то поехал бы крышей давным-давно, спился или сторчался. Засохший омыватель на фейсплейте оттирался плохо, шершавые пальцы царапали тонкий металл, но — никакие воспоминания больше не царапали искру. Может быть, позже Рефлектор поищет того меха — так, из любопытства. Но не более. Ему нужна ясная голова, и это шлаково сочетается с любовью. Вот и прекрасно, что резонирующее безумие произошло с ним лишь один раз. Произошло с меха, ушедшим из его жизни и не оставившим проблем. Рефлектор нанес матирующее покрытие с восстановителем на микроцарапины, убедился, что ежецикловые тесты встроенного оборудования не показывают ничего критичного, и поспешил к двери. Там, за пределами его старой мрачной кварты, его ждала жизнь, в которой давно не было места призракам прошлого. Его собственная жизнь.