Взгляд

Человек окликал, беспрестанно об имени спрашивал, Каждый раз от меня получая правдивый ответ, Хмурил лоб белоснежный, кровавою раной раскрашенный. Вновь догнал, заглянув мне в лицо, я ответил: — Соргет. Сколько видел людей и ранений — безмерное множество, Столько раз ликовал над поверженным телом врага. Милосердие к слабым считая уделом ничтожества, Я легко убивал — исцелять не умел никогда. — Чёртовщина! Зачем в мою рощу, бессмертный, пожаловал? — С отвращеньем Ведунья тихонько плюёт за плечо. Вдруг лицо её серое, злое, до боли усталое, Озаряется нежно, как пашня весенним лучом: — Заходи поскорей, коль подарок принёс старой бабушке, Неужели делами хорошими тешится зло? — И мне за спину смотрит приветливым взором, как матушка. — Раз в столетье могу, — проворчал я — Тебе повезло. Чуть склонясь у порога, шагнул на крыльцо обветшалое, Человека тихонько за руку в избу проводив. Ухватив за рукав, мне старуха шепнула: — Оставь его, Мне отдай, пока жив он, а сам поскорей уходи! Слыша грубый ответ, улыбается дряхлая знахарка: — Излечу его раны, но будешь ли этому рад? И, глумясь надо мной, хриплым смехом заходится, каркая, Отследив в его сторону жадно нацеленный взгляд... Мой блаженный смотрел, как дитя удивляяся малое, Робко трогая склянки, сушёный чабрец, мумиё... Я, её оттолкнув, закричал: — Что хохочешь ты, старая? Замолчи! Не отдам! Отойди, не касайся! Моё! Он ко мне обернулся, тревожась, улыбка затронула Тонкий контур нелепо открытых бледнеющих губ. С алебастровой кожи, сочащейся влагою тёмною, Безобразно смотрел воспалённый, уродливый струп. Волос, так же как мой, чёрен, мягок, что крылья у ворона, Но не жалит, а стелит туманом доверчивый взгляд. От избушки кривой я за руку повел его в сторону, Он послушно шагал, словно младший потерянный брат.