Возвращение Вето

...Октавия вскочила на кровати с резким, хриплым вскриком. «Нет! Нет! Пожалуйста! Не надо!» – вырвалось у нее, голос сорванный, полный абсолютного, животного ужаса. Она металась, запутавшись в одеяле, дыхание свистело в горле, багровый свет трещин пульсировал в такт бешеному сердцебиению, освещая ее искаженное страхом лицо и слезы. Она не видела комнаты, не чувствовала постели – она все еще была там, в кошмаре, перед лицом неумолимой кары от руки той, кто должна была защищать. Дверь распахнулась так быстро, что она даже не услышала скрипа. В проеме, озаренная слабым светом из коридора, стояла Кессиди. Она была в простом белом халате поверх ночной рубашки, ее золотистые волосы были небрежно собраны. На лице не было привычной ледяной маски – было лишь напряженное внимание и… шок? Увидев дочь – дрожащую, плачущую, освещенную зловещим багровым свечением ее собственных ран, с глазами, полными абсолютного ужаса при виде неë, Кессиди замерла на мгновение. Октавия увидела ее и вжалась в подушки, отчаянно пытаясь отодвинуться, забиться в угол кровати. «Нет! Отойди! Не трогай меня!» – ее голос был хриплым шепотом, больше похожим на предсмертный хрип раненого зверька. Она закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться от мира, от матери, от собственного ужаса. Багровое свечение трещин усиливалось, пульсируя в такт ее панике. Кессиди не двигалась с порога. Ее острый взгляд скользнул по искаженному страхом лицу дочери, по судорожно сжатым плечам, по светящимся ранам. Что-то в этом зрелище – абсолютная, первобытная уязвимость и немой крик о помощи, адресованный *ей*, матери, которую дочь боялась пуще тюремщиков – сломило что-то в ее ледяной броне. Не раздумывая, не произнося громких слов, она сделала шаг вперед, потом еще один. Не спеша, чтобы не напугать еще больше. «Октавия, – ее голос прозвучал непривычно тихо, без привычной командирской резкости. Он был немного хрипловатым от сна или… от чего-то еще. – Это я. Кессиди. Ты в безопасности. Это всего лишь кошмар». Октавия лишь сильнее вжалась в подушки, ее тело сотрясали беззвучные рыдания сквозь сжатые ладонями губы. Она не верила. Безопасность? Здесь? С ней? Это была ловушка. Обман. Кессиди осторожно опустилась на край кровати, сохраняя дистанцию, но уже в пределах досягаемости. Она не пыталась прикоснуться. «Посмотри на меня, – сказала она мягко, но настойчиво. – Посмотри. Это твоя комната. В городе Энжи. Никто не причинит тебе вреда здесь. Я не позволю». Октавия медленно, с трудом разжала пальцы, приоткрыв заплаканные, полные ужаса глаза. Она смотрела на Кессиди не как на мать, а как на потенциального палача, оценивая расстояние для бегства, которого не было. «Дыши, – скомандовала Кессиди, но в этот раз в голосе не было привычной жесткости, а была лишь настойчивая инструкция. – Глубоко. Вдох…» Она сама сделала преувеличенно глубокий вдох, показывая пример. «…Выдох. Медленно». Механически, повинуясь инстинкту выживания, который диктовал подчиняться сильнейшему, Октавия попыталась последовать. Первый вдох был прерывистым, со всхлипом. Выдох – дрожащим. Но Кессиди терпеливо повторяла: «Вдох… Выдох…» Ее собственное дыхание было ровным, якорным в хаосе детской паники. Постепенно, очень медленно, бешеный ритм сердца Октавии начал замедляться. Багровое свечение трещин потускнело до слабого, едва заметного мерцания. Дрожь в плечах не прекратилась, но стала менее сильной. Слезы текли по-прежнему, но уже без истерической волны страха. Она просто сидела, съежившись, уставшая до полного изнеможения, физического и душевного, и смотрела на Кессиди с немым вопросом и глубочайшей, неисцелимой болью в глазах. Болью, источник которой она уже не могла вспомнить, но которая жила в ней, как открытая рана. **Вот оно.** Эта боль. Не только от пыток, не только от Суда. Это была более глубокая, более страшная пустота. Как будто у нее вырвали кусок души, оставив лишь онемевшее, кровоточащее место. Она чувствовала потерю, колоссальную и невосполнимую, но **не могла вспомнить, кого или что потеряла.** Имя, лицо, чувство – все было стерто, оставив лишь мучительную, безымянную тоску и ощущение чудовищной несправедливости, причиненной ей кем-то… или чем-то. Эта амнезия, эта пустота внутри были, возможно, страшнее любых воспоминаний о боли. «Я...не могу понять...почему так пусто– прошептала она наконец, голос был едва слышен, хрупкий, как тонкий лед. Она не сводила с Кессиди глаз, ища в них хоть каплю понимания этой необъяснимой муки. – И так больно… здесь». Она бессильно ткнула пальцем себе в грудь, в область сердца. «Как будто… как будто что-то очень важное украли. И я не знаю… что. Я не помню…» Ее голос сорвался на рыдании, но это были уже не рыдания страха, а рыдания абсолютной, безысходной потери и отчаяния от собственной неполноты. Кессиди наблюдала за ней. Ее острый ум, привыкший анализировать стратегии и врагов, столкнулся с чем-то совершенно иным. Она видела последствия "Кандалов Истины", видела физические раны. Но эта душевная пустота, эта амнезия, сопровождающаяся такой глубокой скорбью по чему-то забытому… Это было за гранью ее понимания. Отчеты о Суде говорили о мощном выбросе энергии, о вмешательстве Эрагона в последний момент, о его "исчезновении". Но связать это с состоянием дочери… Она не решалась. Не хотела верить, что кто-то мог нанести такой удар. Впервые за долгие звездные циклы в глазах Верховного Генерала Кессиди мелькнуло нечто, очень далекое от гнева или расчета. Мелькнуло… сострадание. Чистое, почти инстинктивное. Оно было неловким, неумелым, как движения человека, впервые взявшего в руки хрупкую птицу с перебитым крылом. Медленно, с бесконечной осторожностью, как бы боясь спугнуть или вызвать новый приступ паники, Кессиди протянула руку. Не для того, чтобы схватить или удержать. Просто… положила свою ладонь – все еще в тонкой белой перчатке – поверх сжатого кулака Октавии, лежавшего на одеяле. Это было не объятие, не ласка. Это было просто… присутствие. Признание боли. Молчаливое "Я здесь". Физический контакт, лишенный угрозы. Октавия вздрогнула от прикосновения, но не отдернула руку. Она смотрела на перчатку матери, покрывающую ее кулак, потом подняла глаза на лицо Кессиди. В нем больше не было ледяной стены. Была усталость. Была озадаченность. Была тревога. И было это новое, незнакомое выражение – попытка понять, попытка достучаться. «Я не знаю, что они с тобой сделали… что *он* сделал, – тихо сказала Кессиди, глядя в глаза дочери. Голос ее звучал непривычно хрипло. – Но эта боль… эта пустота…» Она замолчала, подбирая слова, которые никогда не приходилось ей произносить. «…Они реальны. Я вижу это. И я…» Она сделала паузу, словно преодолевая внутреннее сопротивление. «…Я не дам им причинить тебе боль снова. Никому. Пока ты здесь». Это не было признанием в любви. Это не было извинением. Это было **обещание защиты.** Обещание солдата. Возможно, единственное, что Кессиди могла искренне предложить в тот момент. Октавия смотрела на нее, слезы медленно стекали по щекам. Страх не исчез полностью. Доверие не возникло по мановению волшебной палочки. Но острая, режущая паника отступила, сменяясь глухим, изматывающим горем и усталостью. Физическое прикосновение, лишенное агрессии, обещание безопасности, пусть и от того, кого она все еще боялась, – это был первый крошечный островок стабильности в океане ее кошмаров и потерь. Она не ответила. Просто опустила голову, и ее сжатый кулак под перчаткой матери слегка разжался, пальцы дрогнули. Это было не принятие, не прощение. Это было истощение. И, возможно, микроскопическая, подсознательная готовность позволить этому присутствию быть. Пока. Кессиди не убирала руку. Она сидела на краю кровати в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Октавии и тиканьем старинных часов где-то в доме. Ангельский генерал, победитель в сотнях сражений, чувствовала себя беспомощной перед лицом этой тихой, глубокой трагедии своей дочери, перед этой пустотой, оставленной Эрагоном. Но впервые за много лет она не отвернулась. Она оставалась. Держала руку на кулаке дочери. И в холодном свете луны, пробивавшемся сквозь щель в шторах, и в багровом мерцании трещин на коже Октавии, в этой комнате начал таять самый толстый слой льда между ними. Один крик, одна ночь, одно тихое обещание заложили первый камень в мост через пропасть страха и боли. Мост, который предстояло строить еще очень долго. И где-то в глубине кармана Сладкой, далеко от этого дома, тускло мерцала крошечная искра – немой свидетель жертвы и залог возможного возвращения. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в тяжелых шторах, был первым, что ощутила Октавия, медленно выплывая из беспокойного, но не кошмарного сна. Непривычная мягкость постели, тишина, нарушаемая лишь далеким пением птиц за окном… На мгновение она растерялась. Где она? Потом память вернулась – холодный пот страха, багровое свечение трещин, ледяной взгляд Кессиди в Зале Суда… и теплая, в перчатке, рука на ее кулаке прошлой ночью. Обещание. *«Я не дам им причинить тебе боль снова.»* Физически она чувствовала себя… не так ужасно. Боль в запястьях от кандалов была приглушенной, тупой. Глубокие трещины на коже, словно карта ее страданий, лишь слабо ныли, их багровое свечение сменилось тусклым, почти невидимым румянцем под кожей. Тело было тяжелым, литым из свинца, каждое движение давалось с усилием, но это была не та изматывающая слабость первых дней. Она осторожно приподнялась на локтях. В комнате никого не было. На прикроватном столике стоял кувшин с водой, стакан и тарелка с незнакомыми ангельскими фруктами, похожими на персики, но светящимися изнутри мягким голубым светом. Рядом, аккуратно сложенные, лежала ее одежда. Не та, в которой ее привезли с Суда – порванная и запачканная кровью и пылью битвы. Это были *ее* черные джинсы (точная копия!) и темно-серая рубашка из мягкой, прочной ткани. Они были вычищены, отремонтированы… или воссозданы заново. Знак. Молчаливый и практичный, как и все здесь. От Кессиди. Октавия осторожно дотронулась до ткани. Никакой угрозы. Просто… забота? Невозможно было поверить. Страх, глубоко въевшийся в кости, никуда не делся. Он лишь отступил, превратившись в постоянный, настороженный фон. Она не решалась выйти из комнаты. Мысль о том, чтобы встретиться с Кессиди или Кубралом (где он? почему его нет?) в коридоре, снова вызвать тот ледяной, оценивающий взгляд, заставляла сердце биться чаще. Здесь, в этой комнате, за закрытой дверью, было относительно безопасно. Здесь были ее вещи (пусть и отданные ей обратно), здесь Трикс слабо жужжал в кармане халата, здесь она могла быть просто… пустой и усталой. Она заставила себя встать. Ноги дрожали, голова слегка кружилась. Подошла к окну, раздвинула шторы на сантиметр. Яркий свет Энжи ударил в глаза, заставив щуриться. За окном открывался вид на сад – нечто невообразимо прекрасное и чужеродное. Изумрудные газоны, идеально подстриженные, цветы невероятных оттенков и форм, источающие тончайшие ароматы, которые даже сквозь стекло щекотали ноздри. Фонтаны, переливающиеся всеми цветами радуги. Беседки, увитые светящимися лианами. Красота, граничащая с искусственностью. Красота, которой она никогда не принадлежала. Она увидела фигуру вдалеке – ангела-садовника, кропотливо что-то подрезающего. Или стража? Ее страж. Наблюдатель. Ощущение клетки, пусть и позолоченной, вернулось с новой силой. Она резко захлопнула шторы, отвернувшись от ослепительного совершенства, которое лишь подчеркивало ее собственную "неправильность", ее трещины, ее темное прошлое. В дверь постучали. Легко, но настойчиво. Октавия замерла, сердце ушло в пятки. "Войдите," – прошептала она, не в силах произнести громче. Вошла Кессиди. Не в парадном мундире, а в простом практичном костюме из светлой ткани, подчеркивавшем ее стройную фигуру. Волосы были убраны в тугой, безупречный узел. На лице – привычная сдержанность, но без ледяной брони прошлых дней. В руках она несла небольшой поднос. Не только с едой (легкий бульон, еще один светящийся фрукт), но и… с небольшим, скромным керамическим чайником и двумя чашками. Парок тонкой струйкой поднимался из носика. "Ты должна есть больше," – сказала Кессиди, ее голос был ровным, деловым, но без прежней резкости. Она поставила поднос на столик. "И пить. Этот отвар помогает восстановить энергетические каналы. Целители рекомендуют." Она не села, оставаясь стоять, как бы сохраняя дистанцию, но ее присутствие уже не было угрозой. Оно было… фактом. Октавия кивнула, не глядя на нее. Подошла к столику, села на край стула. Взяла чашку, которую Кессиди наполнила ароматным золотистым отваром. Пар согрел лицо. Она сделала маленький глоток. Тепло разлилось по горлу, успокаивающе. "Спасибо," – пробормотала она, глядя на дымку над чашкой. Тишина повисла между ними, плотная, неловкая. Кессиди смотрела в окно, на полоску света между шторами. Октавия изучала узор на керамике чашки. "Ночью…" – начала Кессиди вдруг, не поворачивая головы. Голос ее звучал чуть глуше. "Ты сказала о пустоте. О том, что что-то украли." Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями. "Эта пустота… Она все еще здесь?" Октавия вздрогнула. Она не ожидала, что Кессиди заговорит об этом первая. Она сжала чашку в руках, чувствуя, как тепло сменяется внутренним холодом. "Да," – выдохнула она. "Все время. Как… как огромная черная дыра внутри. Иногда…" Она замолчала, боясь показаться слабой или сумасшедшей. "Иногда мне кажется, что я слышу эхо. Чей-то голос. Чувствую… тепло. Но когда я пытаюсь обернуться, посмотреть – там никого нет. И становится еще пустотее. Еще больнее." Она рискнула поднять глаза на мать. "Вы… вы знаете, что это было? Что они со мной сделали там, в конце?" Кессиди медленно повернулась к ней. В ее глазах не было ответа. Была глубокая озадаченность и… что-то похожее на беспомощность. "Я не знаю," – призналась она честно. Голос потерял часть своей твердости. "Я видела вспышку энергии. Не ангельской, не дьявольской. Чужой. Потом… он исчез. А ты…" Она жестом показала на Октавию. "Ты была как выжатая тряпка. И в глазах…" Кессиди замолчала, подбирая слова. "…Не было ничего. Как будто свет погас." Она отвернулась снова. "Совет говорит о 'побочном эффекте Кандалов Истины'. Очищение дисгармоничной энергии. Но это…" Она резко оборвала себя. "Это не похоже на просто побочный эффект. Это похоже на ампутацию." Слово "ампутация" повисло в воздухе, холодное и точное. Октавия почувствовала, как ком подкатывает к горлу. Да. Именно так. У нее ампутировали часть души. Она сглотнула слезы, стиснув зубы. Нельзя плакать. Не перед ней. "Я понимаю," – прошептала Октавия, глядя на свои руки, на слабо мерцающие линии трещин. "Почему вы меня терпите здесь. После всего… что я натворила. Освобождение нейтралов, связь с Рейной…" Она подняла глаза, полные горького самоосуждения. "Я подвела вас. Я… я ваша дочь, а я – аномалия, преступница, источник проблем. Я знаю, что вы должны были меня уничтожить или сдать обратно. Мое существование… оно пятно на вашей репутации. На репутации Верховных Генералов." Говорить это было мучительно, но это была правда, которую она вынашивала в себе с момента, как узнала о своем происхождении. Она была ошибкой, созданной их силой, и ошибкой, которая только создавала им проблемы. Кессиди замерла. Она не ожидала такого поворота. Ее спина напряглась, плечи расправились с привычной командирской выправкой. Она медленно повернулась к Октавии, и в ее глазах вспыхнул не гнев, а… что-то острое, почти яростное. "Ты ничего не 'подвела'!" – ее голос прозвучал резко, отчеканивая каждое слово. В нем не было мягкости прошлой ночи, была сталь. Сталь, направленная не на Октавию, а на саму идею. "Ты не 'пятно'. Ты не 'ошибка'." Она сделала шаг вперед, и Октавия невольно отпрянула, ожидая вспышки гнева. Но Кессиди остановилась. Ее взгляд был пристальным, почти жгучим. "Ты – следствие. Следствие *наших* действий. *Нашей* войны. *Нашего* решения уничтожить Весы Вето. Ты – живое напоминание о цене, которую мы заплатили и которую *продолжаем* платить за свою слепоту и жажду власти." Она отвернулась, резко проведя рукой по лбу, смахивая несуществующую прядь волос. Жест был нехарактерно нервным. "Репутация…" – она произнесла это слово с ледяным презрением. "Репутация ничего не стоит перед фактом твоего существования. Перед тем, что ты – **наша дочь.**" Тишина после этих слов была оглушительной. Октавия смотрела на нее, широко раскрыв глаза. Она слышала слова, но не могла осмыслить. *Наша дочь.* Не "аномалия", не "объект", а "дочь". От Кессиди. От человека, казавшегося высеченным из льда. Кессиди снова посмотрела на нее, и в ее глазах бушевала буря. Не гнев на Октавию, а внутренняя борьба. Она сжала кулаки, потом резко разжала. "Ты думаешь, генералы ничего не боятся?" – спросила она вдруг, голос снова опустился до резкого шепота. "Ты ошибаешься. Я боюсь. Каждый день." Она сделала паузу, словно признание давалось ей невероятно тяжело. "Боюсь повторить ошибки прошлого. Боюсь не справиться. Боюсь неверного решения, которое погубит тех, за кого я в ответе. Боюсь…" – она запнулась, ее взгляд скользнул по трещинам на руках Октавии, по ее изможденному лицу, – "…боюсь этой твоей пустоты. Потому что я не понимаю ее. Не знаю, как ее заполнить. И не знаю, кто… или *что*… смогло нанести тебе такую рану." Признание прозвучало как выдох, сброшенный груз. "Страх – не слабость. Это… топливо. Чтобы быть бдительной. Чтобы не ошибиться снова. Чтобы…" – она снова запнулась, искажая нужное слово, – "…чтобы *защитить*." Октавия слушала, затаив дыхание. Мир перевернулся. Кессиди, Непоколебимая, Ледяная Генерал… *боялась*. Боялась за *нее*. И призналась в этом. Не в любви – это слово было бы слишком чуждым, слишком невозможным. Но в ответственности. В долге. В необходимости защиты. И в страхе перед неизвестностью *ее* боли. Она не знала, что сказать. Слова застряли в горле. Она могла лишь смотреть на мать – на эту сильную, сломанную, запутавшуюся женщину в генеральском мундире, которая только что сбросила часть своей брони перед ней, дочерью, которой все еще боялась. Кессиди не дрогнула. Лишь ее глаза сузились. "Ты – **наша дочь.**" *«Я боюсь… чтобы не ошибиться снова.»* *«Ты в безопасности.»* И ее лицо в тот миг, когда она сказала это – не лицо генерала, а лицо… матери? Защитницы? Октавия опустилась на стул у окна. Она взяла чашку, сделала глоток уже остывшего отвара. Тепла почти не осталось. Она смотрела на свою руку – ту, которую Кессиди держала прошлой ночью. Не кулак, а просто руку. Она медленно разжала пальцы, глядя на ладонь. Трещины под кожей слабо мерцали фиолетовым – ее собственным, чистым светом, без багрового оттенка боли. Она сжала ладонь в кулак, потом снова разжала. В груди, рядом с пустотой от утерянного Эрагона, теплилась крошечная, едва уловимая **надежда**. Тишину разорвал не гул барьеров, а резкий, пронзительный **звон** – не из коридора, а из воздуха перед Кессиди. Замигал, материализуясь, кристально чистый, холодный **коммуникационный кристалл Высших Сфер**. Над ним возник голографический символ – переплетенные крылья и весы, излучающие непререкаемый авторитет. Кессиди мгновенно преобразилась. Вся мягкость, вся уязвимость, проявленная мгновение назад, испарилась. Ее спина выпрямилась в струнку, подбородок приподнялся, а в глазах застыл лед профессиональной отстраненности и готовности к бою. Она не встала, но ее поза стала троном. Она поднесла палец к кристаллу, активируя прием сообщения. Голос, зазвучавший из кристалла, был безупречно вежливым, холодным и безличным, как скальпель: *«Верховному Генералу Кессиди, Мэру Города Энжи. Совет Высших Сфер напоминает вам о неотложном характере вопроса, касающегося объекта под условным обозначением "Октавия".* *Настоящим вам предписывается обеспечить явку означенного объекта на закрытое слушание Совета в Камере Допроса "Ключ Света" (Сектор Альфа, Уровень 9) ровно через трое суток по звездному хронометру Энжи.* *Цель слушания: окончательное определение статуса, уровня угрозы и меры сдерживания/нейтрализации объекта "Октавия" в свете новых данных о природе его аномалии и последствиях инцидента в Зале Суда Бессмертных.* *Неявка будет расценена как акт неповиновения и повлечет за собой применение Статьи 7 Устава Высших Сфер. Ожидаем вашего подтверждения получения и готовности к исполнению предписания.»* Сообщение оборвалось. Кристалл продолжал холодно мерцать, ожидая ответа. Воздух в комнате застыл. Даже пение птиц за окном казалось приглушенным. Октавия почувствовала, как ледяная волна страха смывает крошечный росток надежды. *Камера Допроса. "Ключ Света". Уровень 9.* Названия звучали как приговор. "Окончательное определение статуса... меры сдерживания/нейтрализации..." Они снова хотели ее *разобрать*. Изучить. Возможно, уничтожить. И Кессиди... Ей приказали. Явка обязательна. Неповиновение = Статья 7. Что это? Арест? Разжалование? Оба? Она посмотрела на мать. Кессиди не смотрела на нее. Ее взгляд был прикован к мерцающему кристаллу. Лицо – каменная маска. Но Октавия, теперь умевшая видеть чуть больше, заметила едва уловимое напряжение в уголках губ, легкую дрожь в пальце, все еще прижатом к кристаллу. Тот самый **страх**, о котором она только что говорила – страх ошибки, страх ответственности, страх перед силами, стоящими выше нее – материализовался в этом холодном голосе из кристалла. Кессиди медленно опустила палец. Ее голос, когда она заговорила, был низким, ровным, лишенным всякой примеси эмоций, но невероятно твердым. Он резал тишину, как сталь: *«Сообщение Верховного Генерала Кессиди для Совета Высших Сфер. Предписание получено и принято к исполнению. Объект "Октавия" будет доставлен в Камеру Допроса "Ключ Света" в указанное время. Конец связи.»* Она резко провела пальцем по кристаллу, разрывая соединение. Мерцание погасло. Кристалл растворился в воздухе. Только теперь Кессиди повернулась к Октавии. В ее глазах не было ни страха, ни сомнений. Была все та же абсолютная, холодная решимость, что и в начале, но теперь направленная не на внешнего врага, а на непреклонную машину власти. "Ты слышала," – заявила она, не вопрос, а констатация. Октавия кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжал спазм. "Через трое суток," – продолжила Кессиди. Ее взгляд был тяжелым, оценивающим. "Этого времени достаточно, чтобы окрепнуть. Чтобы подготовиться." Она сделала паузу, подбирая слова с предельной точностью. "Я не знаю, что они хотят услышать или узнать. Но знай одно: ты не поедешь туда одна. И ты не поедешь туда как 'объект'." В ее голосе прозвучала та самая сталь, что была в ответе Совету. "Ты поедешь туда как моя дочь. И я буду рядом. На каждом шагу. На каждом вопросе. Они не получат тебя без боя. Боя *словами*, боем *протокола*, но боя." Она не ждала ответа. Резко развернулась и направилась к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь. "Отдыхай. Ешь. Набирайся сил. Завтра начнем готовиться." Дверь закрылась за ней. Щелкнули замки, загудели барьеры, но теперь они ощущались не только как защита от внешнего мира, но и как клетка перед предстоящим испытанием. Октавия осталась одна. Дрожь страха все еще бегала по спине. Предстоящее слушание в Камере с названием "Ключ Света" звучало не менее ужасно, чем пытки пероксов. Но слова Кессиди... «Ты поедешь туда как моя дочь.»«Я буду рядом... Они не получат тебя без боя.»Это не было объятием. Это было обещание адвоката и генерала, вступившего в схватку с самой системой за нее. Она подошла к стулу, где лежало ее починенное платье. В кармане она нащупала твердый предмет – браслет дружбы Сладкой. Она достала его. Простой браслет, но на нем теперь был маленький, ничем не примечательный камешек, который Сладкая вплела когда-то... Камешек, который сейчас слабо, но упорно пульсировал ровным, теплым светом, как далекое, но живое сердце. Октавия сжала браслет в ладони, чувствуя его тепло сквозь трещины. Пустота от потери Эрагона все еще зияла. Страх перед Советом сжимал горло. Но в одной руке она сжимала пульс надежды и памяти (браслет), а в душе держала обещание защиты (слова Кессиди). Это было мало против холодной машины Высших Сфер. Но это было что-то. Первое оружие в новой, невидимой войне, которая только начиналась. Она прижала светящийся камешек к груди, туда, где болело от пустоты, и закрыла глаза, готовясь к завтрашнему дню и битве, которую ей предстояло вести не только за свою жизнь, но и за право называться дочерью. Холодное сияние Энжи пробивалось сквозь высокие витражи цитадели, рисуя на каменном полу призрачные узоры. Октавия стояла у окна, сжимая в руке браслет – холодный, тяжелый, с ледяным камнем, врученный Кубралом на рассвете. *«Надень. Он поглотит 37% боли от Кандал. Тактика»*. Его слова висели в тишине комнаты, колючие и неуклюжие, как сам даритель. Она прикоснулась к шрамам на запястье – багровым линиям, оставленным Кандалами Истины. И вспомнила мимолетное касание его пальца, когда брала браслет. Шрам под его тонкой перчаткой был идентичен ее собственному. *Он изучал мои раны… чтобы создать защиту?* Вопрос горел, как уголь, в пустоте ее груди. *** **Ночь перед судом. Библиотека Кубрала.** Воздух гудел от древней магии и напряжения. Сотни голографических схем – Весы Вето, энергетические матрицы синтеза, рунические цепи сдерживания – плавали в полумраке, отбрасывая мерцающие тени на стены, уставленные свитками. Кубрал стоял посреди хаоса знаний, похожий на хищника, загнанного в угол. Его обычная безупречность исчезла: плащ сброшен, рукава мундира засучены, обнажая предплечья, покрытые свежими, тонкими ожогами – следами работы с запретными трактатами. Перчатки, сожженные на кончиках пальцев, валялись на полу. Он не читал – он впивался в строки, вырывая знания когтями. Его тень, искаженная мерцанием голограмм, металась по стене, изможденная и яростная. На столе стоял пустой кофейный кубок, треснувший от слишком сильного сжатия. Рядом – черный кристалл с записью витальных показателей Октавии, пульсирующий тревожным аметистовым светом. — Стабилизация синтеза… требует обратной связи, — его голос был хриплым, проржавевшим от бессонных часов. Он провел обожженным пальцем по голограмме сложной энергетической решетки. — Как диалектика пламени и льда. Не подавление, а резонанс… Глупо. Как резонировать с хаосом, который разрывает тебя изнутри? Дверь открылась беззвучно. В проеме возникла Кессиди. Она была в простом тренировочном костюме, ее золотистые волосы свободно спадали на плечи. В руках – еще один кубок с дымящимся черным кофе. Она вошла, ее шаги не нарушали напряженной тишины библиотеки. Поставила кубок рядом с треснувшим, не глядя на Кубрала, не произнося ни слова. Его взгляд на миг оторвался от схемы, скользнул по новому кубку, по ее руке, замершей над свитком, где красовалась архаичная вязь: «Источник должен быть добровольным». Он хмыкнул, звук был похож на скрежет камней. — Она не источник, — прошипел он, хватая кубок и обжигая пальцы. Голограмма перед ним дернулась, исказилась. — Она – пациент. Слово повисло в воздухе, новое, неуклюжее, но лишенное привычной холодной отстраненности. Раньше было «оно», «объект», «аномалия». Теперь – пациент. Кессиди не ответила. Ее палец лишь легче нажал на строку в свитке, подчеркивая ее. Добровольным. Он отпил глоток обжигающей жидкости, сжав кубок так, что трещины на керамике поползли дальше. Добровольно… Как если бы она могла **доверять**. Мысль была абсурдной, как доверие к бомбе с зажженным фитилем. Он видел ее страх в Зале Суда, животный ужас перед Кандалами, перед ним, перед Кессиди. Доверие? Он снова взглянул на голограмму, на пульсирующие трещины в энергетическом поле «пациента». Его собственные шрамы под одеждой, скрытые следы сражений и экспериментов, вдруг заныли в унисон. «Боль…» — мелькнуло, неожиданно и яростно. Он швырнул кубок в стену. Керамика разлетелась с громким хрустом, черные брызги окрасили древний камень. Кессиди не вздрогнула. Она просто повернулась и вышла, оставив его одного с осколками, ожогами и невыносимой тяжестью слова «пациент», которое все больше походило на другое, запретное слово. *** **Утро. Коридор Цитадели.** Свет Энжи, падающий сквозь высокие арки, казался Октавии слишком ярким, обнажающим. Она стояла, одетая в простое черное платье из мягкой, прочной ткани – молчаливый дар Кессиди, найденный на стуле. Оно не стесняло движений, не напоминало о тюремной робе, но все равно ощущалось как униформа перед казнью. Трикс тихо жужжал в кармане, крошечный островок знакомого мира. Шаги, твердые и быстрые, раздались из глубины коридора. Кубрал. Он шел, не глядя по сторонам, его темный мундир безупречен, лицо – каменная маска генерала. Лишь легкая тень под глазами выдавала ночь в архивах. Он остановился перед ней, его взгляд – быстрый, сканирующий – скользнул по платью, по ее бледному лицу, задержался на шрамах на запястьях, видных из-под рукавов. Что-то мелькнуло в его глазах – слишком быстро, чтобы понять. Затем он резким движением протянул руку. На ладони лежал браслет – тяжелый, из черного, матового металла, с впаянным ледяным камнем, излучающим слабое морозное сияние. — Надень, — его голос был лишен интонации, команда, а не просьба. — Сейчас. Он поглотит тридцать семь процентов боли от Кандал, если… если их применят. Это повысит твою устойчивость на слушании. Тактика. Октавия медленно протянула руку. Ее пальцы дрогнули, когда она взяла холодный металл. В этот миг его указательный палец, все еще в тонкой черной перчатке, случайно скользнул по ее внутренней стороне запястья, по самому заметному багровому шраму. И она **увидела**. Сквозь прорезь в перчатке на его собственном запястье, в том же самом месте, зиял идентичный шрам – неровный, заживший, но такой же болезненный на вид. Он мгновенно отдернул руку, словно обжегшись. — Почему вы…? — начала она, голос сорвался. — Тактика, — отрезал он, уже поворачиваясь, чтобы уйти. — Не усложняй. И не снимай его. Он ушел, его шаги гулко отдавались под сводами. Октавия смотрела ему вслед, сжимая в руке холодный браслет. Тактика. Но шрам… Он изучил ее боль до мельчайшей детали, чтобы воспроизвести ее на себе? Чтобы понять? Чтобы создать защиту? Мысли путались, натыкаясь на стену недоверия. Она защелкнула браслет на запястье. Металл был ледяным, но там, где он касался шрама, вдруг потеплел. Камень внутри слабо пульсировал. *** **Камера Допроса «Ключ Света».** Холод. Он был не просто температурой, а сущностью этого места. Зеркальные стены, от пола до уходящего в темноту купола, множили Октавию до бесконечности – бесконечный коридор из искаженных, треснувших, испуганных отражений. Каждое движение, каждый вздох отражались тысячами, замыкая ее в ловушке собственного ужаса. Пол был выложен черным стеклом, отражавшим холодные сияния рунических символов, плывущих под потолком. В центре зала, на зловещем черном пьедестале, лежали они – Кандалы Истины. Простые, тяжелые, из тусклого металла, испещренного шрамами и темными пятнами – следами прошлых «допросов». Они излучали тихое гудение, от которого ныли зубы и сжималось сердце. Октавия вошла, зажатая между Кессиди и Кубралом. Их присутствие ощущалось как два столпа – ледяной и огненный. Шаги родителей были абсолютно синхронны, эхо сливалось в один гулкий удар. Ее собственные шаги казались жалкими, неуверенными. В зеркалах ее отражения съеживались, трещины на коже вспыхивали тусклым багровым в ответ на близость Кандал. Она сжала руку в кулак, чувствуя холод браслета под пальцами. Держаться. Ради них. На возвышении, за полукруглым столом из черного обсидиана, восседали фигуры Совета Старейшин – сгустки теней, света и непостижимой мощи. Их лица были скрыты капюшонами или масками, лишь глаза – холодные, оценивающие точки – были направлены на нее. И среди них – Элион. Она выделялась, как лезвие на бархате. Ее серебристые доспехи ловили отблески, лицо было бесстрастным, лишь в уголках губ таилось ледяное удовольствие. Она поднялась, ее шаги по черному стеклу звучали, как удары сердца. — Объект Октавия, — ее голос был чистым, звонким и смертельно холодным, как сосулька. — Предыдущее слушание оставило… неясности. Твоя природа остается угрозой. Стабилизация хрупка. Совет требует гарантий истины. Она подошла к пьедесталу и положила ладонь на Кандалы. Металл отозвался глухим гулом, руны на нем вспыхнули багровым. Октавия невольно отшатнулась. Браслет на ее запястье сжался, камень внутри забился, как пойманная птица. Она почувствовала ледяной укол страха. *Нет. Только не снова.* Кубрал не стал ждать. Он вышел вперед, не спеша, его взгляд был прикован не к Элион, а к самим Кандалам. Он остановился у пьедестала, игнорируя ее, и провел обожженным, без перчатки, пальцем по глубокой трещине на металле. Палец оставил слабый дымящийся след. — Любопытно, — его голос был тихим, задумчивым, но резал тишину, как нож. — Эти шрамы… От ангельского света высшей чистоты? Или… — он поднял взгляд, и его глаза, горящие желтым пламенем, встретились с глазами Элион, — от дьявольского пламени определенной частоты? Скажем, частоты, присущей… Верховному Генералу Пекла? Намек был ясен, как удар кинжалом: *Я знаю, как ты их ломала. И я могу сломать их снова. Своим пламенем. Элион не дрогнула, лишь бледность подчеркнула ее черты. — Игры в детектива неуместны, Кубрал, — парировала она, но в ее голосе появилась сталь. — Кандалы – инструмент истины. И Совет требует ее применить. Чтобы оценить реальный уровень угрозы. Чтобы понять, можно ли контролировать то, что ты так трогательно опекаешь. Она кивнула двум стражам в латных доспехах цвета штормового неба. Те шагнули вперед, их тяжелые шаги гулко отдавались в зеркальном аду. Цель была очевидна – Октавия. Паника, холодная и липкая, охватила Октавию. Она отступила на шаг, спина наткнулась на что-то твердое и неожиданно… теплое. Ладонь Кессиди. Легкий, но недвусмысленный нажим: «Стой. Не двигайся». И одновременно, перед ней, Кубрал сделал почти незаметное движение. Его рука мелькнула у бедра, блеснуло лезвие маленького кинжала. Он неглубоко, быстро провел им по подушечке большого пальца. Капля темной, почти черной крови упала на черный стеклянный пол с тихим плюхом. И в тот же миг рунические символы на стенах и потолке мигнули, свет дрогнул, а гул Кандал на секунду исказился, стал хриплым. Система зала дрогнула. Он только что показал всем, что может ее нарушить. Физически. Кровью. Стражи замедлились, неуверенно глядя на Старейшин. Элион закусила губу. Гнев, холодный и ядовитый, исказил ее черты. — Вы так яростно дрожите за этот… объект, — ее голос зазвенел, как разбитое стекло. Она презрительно указала на Октавию. — Неужели два великих Верховных Генерала, победители в Вечной Расколе, боятся правды? Или боятся, что их маленький монстр наконец покажет свое истинное лицо? Тишина, наступившая после ее слов, была абсолютной, давящей, как вода на глубине. Зеркала казались застывшими. Октавия почувствовала, как браслет на ее руке стал горячим, камень внутри забился в бешеном ритме. Она видела, как плечи Кессиди напряглись, как сжались кулаки Кубрала. Она ждала взрыва, гнева, угроз… Но то, что последовало, было страшнее. Голос Кубрала разорвал тишину. Не крик. Не рык. Низкий, глухой гул, исходящий из самой глубины его существа, сотрясающий воздух и заставляющий зеркала вибрировать: — "Заткнись, Элион." Два слова. Простых. Смертельных. Весь зал ахнул, словно от удара. Старейшины замерли. Стражи застыли. Даже Кессиди, всегда безупречно контролирующая себя, сделала едва заметный шаг назад, ее глаза расширились. Октавия почувствовала, как ее собственное сердце остановилось. Кубрал повернулся к Элион. Его лицо не выражало ярости. Оно было… пустым. И от этого бесконечно опасным. Пламя в его глазах погасло, сменившись черной, бездонной пустотой. — Ты говоришь о моей дочери, — произнес он. Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, рождая гулкое эхо. **«Дочь»**. Звук этого слова ударил Октавию в грудь с такой силой, что у нее перехватило дыхание. В зеркалах она увидела свое отражение – глаза, широко раскрытые от абсолютного, немого шока. И в отражении Кубрала – не торжество, не гнев, а ужас. Ужас от того, что сорвалось с языка. И глубочайший, жгучий стыд. Стыд за годы отрицания, за холод, за слова «оно» и «аномалия». Стыд, который кричал громче любых слов. Элион остолбенела на секунду, затем ее лицо исказила язвительная усмешка. — Сентименты? — она фыркнула, звук был фальшивым и злым. — От тебя, Кубрал? Ты, который сам называл ее «неудачным экспериментом»? «Ошибкой силы»? «Бомбой замедленного действия»? Или память изменяет Совету? Кубрал не смотрел на Октавию. Его взгляд был прикован к Элион, но Октавия чувствовала его внимание – тяжелое, как свинец. Он не оправдывался. Не отрицал. Он принял удар и ответил с ледяной, убийственной простотой: — А теперь — называю иначе. — Он сделал крошечную паузу, его взгляд скользнул по бледному лицу Элион. — Есть возражения? В этот момент Кессиди, стоявшая рядом, коснулась его руки. Мимолетно. Кончиками пальцев. Всего на секунду. Жест был мгновенным, почти невидимым, но Кубрал слегка вздрогнул. А Элион побледнела еще сильнее, увидев этот союз, эту молчаливую солидарность. В ее глазах мелькнуло нечто похожее на страх. В зале поднялся ропот. Старейшины зашептались. Голограммы над их столом замигали, обрабатывая данные, конфликт, неожиданный поворот. Элион пыталась что-то сказать, что-то потребовать, но ее голос потонул в нарастающем гуле обсуждения. Кубрал стоял неподвижно, его спина была прямой, но Октавия видела, как дрожит его сжатая в кулак рука – та самая, с каплей крови на пальце. Браслет на ее запястье горел теперь почти болезненно, но странным образом боль от трещин притупилась, словно замороженная его холодом и… чем-то еще. Чем-то новым. *** **После. Терраса Цитадели.** Вечернее небо Энжи было усыпано падающими звездами – не романтичными, а холодными, стремительными, как слезы ангелов. Октавия стояла у парапета, сжимая в руке черный браслет. Камень больше не горел, но под застежкой, в крошечной полости, она нашла ее. **Каплю крови**. Темную, почти черную, засохшую, но пульсирующую слабым теплом при прикосновении. Кровь Кубрала. Часть его силы. Часть его… жизни. Отданная ей. Чтобы заглушить боль. «Тактика». Ложь была такой же очевидной, как звезды над головой. За спиной раздались шаги. Легкие, узнаваемые. Кессиди. Она подошла, встала рядом, не глядя на Октавию, ее взгляд был устремлен в бесконечность падающих огней. — Почему? — голос Октавии был тихим, хриплым от сдерживаемых эмоций. Она не уточняла, о чем. О браслете? О крови? О том, что он назвал ее дочерью? Обо всем сразу. — Почему он так сделал? Рисковал всем… карьерой… даже жизнью? Ради… ради меня? Кессиди молчала несколько мгновений. Ветер шевелил ее золотистые волосы. — Потому что иначе не умеет, — наконец сказала она. Ее голос был ровным, но в нем не было привычной ледяной отстраненности. — Он инженер. Стратег. Воин. Он решает проблемы. Уничтожением. Контролем. Созданием защиты. Твоя боль… твоя опасность… это проблема. Его проблема. — Но он… — Октавия сглотнула комок в горле. — Он ненавидел меня. Всегда. Я была ошибкой. Позором. Напоминанием о… — Он ненавидел себя, — перебила Кессиди тихо, но так, что слова прозвучали как приговор. Она повернула голову, ее ледяные глаза встретились с растерянным взглядом Октавии. — За то, что не смог предотвратить. За то, что не смог защитить тогда. Сегодня… — Она слегка наклонила голову. — Сегодня он смог. В той мере, в какой умеет. Кессиди протянула руку. Не к Октавии, а к браслету в ее ладони. Ее пальцы, обычно в перчатках, были обнажены. И Октавия увидела их. Шрамы. Тонкие, почти невидимые линии, похожие на паутину, тянущиеся от запястий вверх под рукава. Похожие на ее собственные трещины. Похожие на шрам Кубрала. Кессиди коснулась камня в браслете. И случилось нечто. Холодный свет камня дрогнул, смешался с тончайшей нитью ее собственного золотистого сияния. На миг браслет вспыхнул фиолетово-золотым светом – синтез их сил, ангельской и дьявольской, сплетенных воедино ради защиты. — Его кровь в металле… — прошептала Кессиди, глядя на заигравший необычным светом камень. — Это не жертва. Это клятва. *«Боль не пройдет через меня»*. Такую клятву может дать только… Она не договорила. Убрала руку. Фиолетово-золотое сияние угасло, камень снова стал просто холодным. Она повернулась и ушла, оставив Октавию одну с браслетом, каплей чужой крови и шрамами, которые вдруг стали знаком не только боли, но и странной, необъяснимой связи. *** **Комната Октавии. Ночь.** Тишина. Только Трикс тихо жужжал в углу. Октавия сидела на краю кровати, браслет лежал у нее на ладони. Она вглядывалась в крошечную каплю темной крови, застывшую в углублении металла. Она пульсировала слабым теплом, как живое сердце в миниатюре. Тактический ход? Металл был холодным и неприветливым, как его характер. Прагматичный расчет? Но тогда зачем кровь? Его собственная сила, его сущность, вложенная в этот кусок металла? Чтобы защитить? От боли, которую он, казалось, никогда не замечал? Другой рукой она достала из кармана маленький серебристый осколок – все, что осталось от Эрагона. Он был холодным, безжизненным, лишь изредка вспыхивая тусклой искрой – эхом потерянной любви, памяти, вырванной из ее души. Пустота в груди ноющей раной отзывалась на его прикосновение. Она прижала браслет к груди, туда, где зияла пустота. Холод металла смешался с глухой болью потери. Капля крови Кубрала под пальцем горела слабым, но упорным теплом. Боль не ушла. Она была все та же – острая, режущая пустота после Эрагона, страх перед Советом, усталость от борьбы. Но теперь в ней жили две капли крови. Серебро потерянной любви. И черная, тяжелая, неистовая капля только что обретенного отцовства. Не выраженного в словах, не подаренного в объятиях, но выкованного в огне его гнева, в холоде его «тактики», в боли его ожогов и в крови, отданной без лишних слов. Она не знала, как это принять. Не знала, можно ли доверять. Но браслет был реален. Кровь была реальна. Его слово «дочь», брошенное в лицо врагам и собственному стыду, было реально. Где-то в глубинах цитадели, в своем кабинете, Кубрал стискивал окровавленную перчатку. Рана на пальце саднила. Он смотрел в темное окно, не видя звезд. Впервые за сотни лет в его душе, привыкшей к расчету, пламени и власти, шевельнулось нечто чуждое и тревожное – молитва. Не богам, которых он отрицал. А к темным силам вселенной, к законам энергии, к чему угодно. Молитва о том, чтобы артефакт сработал. Чтобы дочь не плакала во сне. Чтобы боль, которую он наконец увидел и признал, нашла хоть каплю утешения в холодном металле и его черной, грешной крови. Ложь о «тактике» была слишком очевидной. Даже для него. Но это была единственная ложь, на которую он был пока способен.

***

Лаборатория Кубрала дышала холодным синеватым светом. Голограммы древних схем Весов Вето плавали в воздухе, отбрасывая мерцающие тени на каменные стены. Октавия замерла на пороге, её тёмно-русые волосы, собранные в небрежный хвост, казались почти золотистыми в этом призрачном освещении. Она наблюдала, как её отец склонился над столом, его собственные волосы цвета тёмной меди с седыми прядями у висков падали на лицо, скрывая красные глаза — два тлеющих угля в полумраке. "Двенадцать минут сорок три секунды." Его голос прозвучал ровно, без интонаций. "Ты опаздываешь на утреннюю тренировку в третий раз за эту неделю." Октавия сделала шаг вперёд, её сапоги глухо стукнули по полированному камню пола. В воздухе пахло пергаментом, металлом и чем-то ещё — горьковатым, как перегоревшая магия. "Я пришла не для тренировок." Её голос звучал твёрже, чем она ожидала. Трещины под кожей запястий отозвались слабым фиолетовым свечением, будто чувствуя её напряжение. Кубрал медленно поднял голову. Алые глаза сузились, изучая её с головы до ног. В свете голограмм его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, глубокие морщины у рта, следы вековой усталости. "Тогда зачем?" Он отложил перо, оставив кровавый отпечаток на пергаменте. "Если не за уроками, то за чем?" Октавия вдохнула глубже, чувствуя, как холодный воздух лаборатории обжигает лёгкие. Она разжала кулаки, показывая ладони с тонкими светящимися линиями. "Я хочу знать правду. О них. О том, почему я... такая." Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Где-то за окном пролетела механическая птица, отбрасывая мерцающую тень на стены. Кубрал встал, его высокая фигура заслонила свет голограмм. "Какая правда тебя интересует, Октавия?" Его голос стал мягче, почти... усталым. "Историю Весов? Природу твоей силы? Или то, как мы с Кессиди превратили тебя в оружие?" Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. "Всё. Но прежде всего — почему вы скрывали это от меня?" Кубрал отвернулся, его пальцы сжали край стола так, что камень затрещал. "Потому что это не та правда, которую ты готова услышать." "Испытайте меня." Она сделала шаг вперёд, её голос дрогнул. "Я заслуживаю знать, что со мной не так!" Внезапно он развернулся, его движения были стремительными, как удар кинжала. Красные глаза вспыхнули, отражая свет её трещин. "Ты действительно хочешь этого?" Его голос стал опасным, низким. "Тогда докажи, что можешь принять правду." Он сбросил мундир, оставаясь в чёрной рубашке, обтягивающей мощные плечи. В свете голограмм она увидела, как его мышцы напряглись, готовясь к бою. "Первое правило," прошипел он, принимая боевую стойку, "никогда не требовать правды, если не готов к её последствиям." Он атаковал без предупреждения. Его первый удар был ослепительно быстр — ладонь, летящая к её горлу. Октавия едва успела отклониться, почувствовав, как воздух рассекается у самого её лица. Её собственное тело среагировало автоматически — месяцы тренировок взяли своё. Она контратаковала, её кулак просвистел в сантиметре от его виска. Воздух между ними дрогнул, наполнившись энергией. Голограммы вокруг вспыхнули ярче, реагируя на их силу. Кубрал улыбнулся — первый раз за всё время — и это было страшнее любого гнева. "Неплохо," проворчал он. "Но недостаточно." Его следующая атака была сложнее — серия ударов, каждый точнее предыдущего. Октавия парировала, отступая, чувствуя, как трещины на её руках начинают гореть ярче. Она ответила собственным комбо — удар ногой в живот, локтем в лицо. Кубрал принял их, лишь слегка пошатнувшись. "Почему вы не говорили мне?" Она бросилась вперёд, её кулак вспыхнул фиолетовым. "Я имею право знать!" Он поймал её запястье, их энергии столкнулись с громким хлопком. "Потому что я боялся!" Его крик прозвучал неожиданно громко в тишине лаборатории. Боль пронзила её грудь, как раскалённый клинок. Трещины вспыхнули багровым, её колени подкосились. Октавия рухнула бы на пол, если бы не его руки — огромные, сильные, но теперь удивительно нежные. "Глупая, упрямая девочка," прошептал он, опускаясь на одно колено. Его дыхание было учащённым, на лбу выступили капли пота. "Ты думала, я позволю тебе упасть?" Она попыталась вдохнуть, но боль сковала рёбра. "Почему... вы не сказали мне раньше?" Его красные глаза потускнели, стали почти бордовыми. Впервые она увидела его без масок — без сарказма, без холодной отстранённости. Только усталость. И страх. "Потому что боялся...За тебя." Его рука дрожала, когда он коснулся её щеки. "Но сегодня... сегодня ты назвала меня отцом." Где-то в тени дверного проёма мелькнуло белое крыло. Кессиди наблюдала, не вмешиваясь, её лицо было скрыто в полумраке. Лишь глаза — такие же красные, как у Октавии — светились в темноте. "Твоя сила..." Кубрал продолжил, его голос стал твёрже, "это не болезнь. Это наследие. Часть Весов Вето, воплощённая в плоти." Он помог ей подняться, их трещины на мгновение вспыхнули в унисон — его едва заметные, её яркие и живые. Где-то за окнами Цитадели взошла новая звезда, её свет пробился сквозь витражи, окрасив их в фиолетовые и алые тона.