Уродливый снаружи, уродливый внутри

Он смотрит в зеркало, проводя по идеально гладкой поверхности кончиками пальцев. Оставляя после себя разводы. Несколько капелек ледяной воды срываются с белёсых волос и падают на обнажённую впалую грудь, заставляя поёжиться. Юноша поправляет белоснежное полотенце на бёдрах небрежным движением руки и отворачивается от собственного отражения. Как делал много, много раз до. Он уродлив. Так говорит ему противный голос внутри черепной коробки. Тот, что мерзко усмехается из самого дальнего и тёмного уголка и не переставая тычет кривым длинным пальцем. «Мерзкий». «Скучный». «Недостойный жизни». Нагито молча подписывается под каждым словом и монотонно кивает, слушая и утопая в собственном сознании. Лёжа ночью без сна, юноша стеклянными глазами смотрит в потолок и улыбается. Криво, горько — но не через силу. Наверное, так выглядит его искренняя улыбка? Та, что исчезнет к утру, когда Комаэда наконец прекратит мучить собственное тело и позволит себе несколько часов сна. Этого достаточно для жалкого, но существования. Он размеренно работает: собирает ракушки на пляже, чинит корзинки или просто подметает, то и дело утирая пот со лба тыльной стороной ладони. И раз в неделю стабильно сваливается от изнеможения, проводя выходные в гнетущих четырёх стенах. Краем уха он ловит смех, доносящийся с улицы, и практически захлопывает окно, обрубая источник внешних раздражителей. Со смехом возвращается голос. И самобичевание продолжается. По впалым бледным щекам скатывается слеза, тут же скрывающаяся в копне волос. Одиночество больно колет, но так лучше. Для всех, и в первую очередь — него. Он гнилой внутри. Уродливый снаружи. На что ему вообще надеяться? …его мысли прерывает быстрый и рваный стук в дверь. Не дождавшись ответа, гость мнётся, а затем стучит ещё — только на этот раз громче, быстрее. — Я вхожу, — раздаётся приглушённый голос снаружи, и дверь бесшумно открывается. На пороге стоит Хаджимэ: растрёпанный, раскрасневшийся и мрачный. — Нагито. — Хаджимэ, — слабо отзывается тот и приподнимает руку в приветственном жесте. Как делал всегда. — Что-то случилось? — Ты случился, — бурчит парень в ответ и пересекает комнату, останавливаясь возле изголовья. — Я? — удивлённо переспрашивает Комаэда и с трудом принимает сидячее положение. Пододеяльник соскальзывает с узких плеч, и юноша ёжится. Холодно. — Я не видел тебя уже сколько? — Он начинает загибать пальцы, притворяясь, что считает. — Дня четыре? Пять, может? — Я болею. — А Чиаки мне совсем о другом говорит. — Глаза Хинаты опасно сужаются. — Ты избегаешь меня. Нагито ёрзает на постели, пытаясь придумать оправдание. Получается из рук вон плохо. Он не любил обманывать Хаджимэ, да и получалось это с трудом, с тех пор как их связали… особые отношения. Юноша всё ещё не мог поверить, что на него в принципе могут посмотреть без жалости или омерзения во взгляде. Он, вот, так не умел. Но Хината… был особенным. Конечно, Абсолютной Заботой его не окрестишь, и чувства он свои выражал плохо. Мягко говоря. Но он старался. — Я бы и не подумал. — Не подумал, да. — Хаджимэ плюхается на стул и скрещивает руки на груди. — Ты просто сделал. — Злишься? — Хотел бы, но… нет. — Хаджимэ, если ты чувствуешь себя обязанным, спешу тебя разубедить… — Да нет же! — обрывает его парень. По его щекам вдруг разливается густая краска, слишком уж идеально сочетающаяся с загорелой кожей. И Нагито невольно любуется. — И ты прекрасно знаешь, что нет. Комаэда безразлично пожимает плечами и сжимает уголок пододеяльника. Может, знает. А, может, и нет. — Нагито, ты… Я… Чёрт… — Он замолкает, кусая нижнюю губу и растерянно обводя глазами комнату. — Я хочу быть частью твоей жизни. — Не стоит. — Ты ведь не можешь мне запретить? — Технически, да, но я пытаюсь воззвать к твоему здравому смыслу. — Нагито сухо смеётся и тут же замолкает, понимая, что «шутка» осталась без должного внимания. — На хрен здравый смысл, — возмущённо бурчит Хината и вдруг рывком пересаживается на кровать, проминая матрац. — Между ним и тобой я выберу тебя. — Много книжек прочитал, чтобы такое выдать? — ухмыляется Комаэда и тут же несильно получает по затылку. — Я стараюсь быть серьёзным! — Мои соболезнования. Я снова всё испортил? — Нагито. — Молчу. Юноша улыбается уголком губ и тут же вздрагивает, чувствуя, как чужая широкая, горячая ладонь накрывает его. Робко возводит глаза, пересекаясь взглядом с Хаджимэ. На его лице больше нет раздражения или намёка на злобу — только бесконечное тепло. Хината придвигается ещё ближе и, осторожно положив свободную руку на затылок Нагито, притягивает его к себе, соприкасаясь лбами. — Ты нравишься мне, — шепчет Хината, и Комаэда с трудом сдерживает смешок: он буквально чувствует, с каким трудом парню даются слова. — Очень нравишься. — Хаджимэ… — Я пока не знаю, как тебе помочь. — Его голос ломается. — Но я сделаю всё, что в моих силах. Нагито слабо кивает и обвивает Хаджимэ руками. Чувствует на лице дыхание и чуть склоняет голову вбок, позволяя чужим губам коснуться своих. Хината целует нежно, бережно и не переступая границ. Именно так, как нравится Комаэде. Конечно, голос внутри не замолкает. Он только прячется поглубже, выжидая подходящего момента. Он ещё напомнит о себе. Когда-нибудь потом. Но сейчас… Нагито всё-таки начинает чувствовать себя прекрасным.