нужен

      Нина руками цепляется за какую-то деревяшку, загоняя под ногти неплохие такие куски древесины, и молится всем, кого знает и не знает. Вспоминает всех Святых, которые были нарисованы в детской книжке с очень красивыми иллюстрациями, которые у всех забирала Зоя, ведь «Святые ничем не отличаются от нас, разве что умерли в муках». Умирать девушка не хотела.       Всё это время, пока она работала руками и ногами, высматривая берег или хоть какой-нибудь намек на сушу, она представляла лица тех, чьи имена болезненным уколом отдавались в сердце: мама, руки которые обнимали после ночных кошмаров, папа, кой недовольно смотрел, когда пришли проверяющие, и брат... Осуждающий взгляд брата, который смотрел вслед экипажу и шептал, шептал, шептал.       «Гриш. Гриш. Гриш. Не такая. Не такая!»       С почти таким же взглядом на неё смотрел дрюскель, нервно сглатывая каждый раз, когда она пыталась с ним заговорить. Она была ему противна, она была не похожа на тех, кого он знал, она была врагом.       Ведьмой.       — Такие твари только смерти и заслуживают, — выплевывает Ярл Брум, заглядывая ей в глаза; остальная команда одобряюще гикает. Все, но не тот дрюскель.       Может, поэтому Нина именно в этом водовороте событий его и нашла? Увидела, как его светлая макушка безжизненно покачивается на волнах, и где-то глубоко внутри осознала, что вот она — искорка надежды, способная спасти её из этого чужого и холодного моря, вытащить и согреть.       Только вместе, только так они смогли бы выжить, поэтому, не задумываясь, Зеник ныряет с головой в ледяную воду и гребёт со всей силы, надеясь, что не пойдет ко дну из-за ужасного балласта в виде мокрого и тяжёлого платья, которое нещадно тянуло вниз или мешалось, не давая ногам нормально двигаться.       «Давай», — шептала она каждый раз, когда выплёвывала соленую воду и фокусировалась на юноше. Сил оставалось немного, времени тоже.       Хватаясь за край деревяшки, Нина надеялась, что он ещё жив, ведь тогда всё то, что она сделала было бы попросту напрасным. Он был нужен живым.       Она касается раскрытой ладонью его груди, направляет свою силу в него, ведь иначе никак, ведь так они оба умрут, если этот дрюскель не сможет жить с этим отпечатком свою дальнейшую жизнь, то Зеник с радостью собственноручно остановит его сердце, но это будет после, когда они выживут.       — Очнись, ты, жалкая гора мускулов, — на безупречном фьерданском заговорила Нина, как учили и готовили; к слову, это был самый нелюбимый язык, ведь керчийский был проще и более мелодичный, а этот напомнил тех, кто говорил на нём, такой же резкий и холодный. — Давай же, пожалуйста, — уже на родном пробормотала она, хватая ртом воздух, и со стуком опустила челюсти, чуть не прикусив язык.       И в этот момент фьерданец неловко съехал в воду, барахтаясь на волнах и крича. Нине пришлось схватить его за рукав, чтобы этого дрюскеля не унесло течением. Зря, что ли, спасла? Нет, этого она ни в коем случае не допустить.       Он нужен ей живым.       — Ведьма! Ведьма! — продолжал он, крутя головой и не обращая внимания на мёртвую хватку девушки, которая уже подумывала о том, чтобы отпустить и оставить его здесь, верещащего и очень некультурного.       — Шевелись, — сказала Нина ему на фьерданском, задыхаясь. — Святые, чем они вас кормят? Ты весишь, как телега с сеном!       Дрюскель закрутился в её руках. То ли пытался высвободиться, то ли примериваясь к дальнейшей и очень долгой гребле. Она тихо всхлипнула и поблагодарила Святых.       — Слава Святым! Плыви, ты, гигантский олух.       — Где мы?       — Не знаю. — Голос предательски задрожал, и фьерданец именно в этот момент оттолкнул её от себя.       Нина с головой окунулась в воду, глотнула слишком много и, вынырнув, закашлялась и запаниковала, ударяя руками по воде, в надежде отыскать краешек деревяшки, на котором лежал без чувств этот олух. Он, кстати, барахтался в нескольких метрах от неё, слишком громко стуча зубами. Поделом ему.       — Дрюсье? — «Ведьма». Она.       — Дрюскель! — крикнула она, подплывая чуть ближе и чувствуя, как пальцы перестают её слушаться. Платье до сих пор тянуло ко дну, а где-то в районе ребер его пальцы задели её; инстинктивно Нина снова направила поток свой теплой и согревающей силы по связующей части, по его рукам. — Нужно добраться до суши. — Она тяжело дышала. — Я не могу одновременно плыть и поддерживать наши сердцебиения.       — Я поплыву, — ответил он. — А ты... Я поплыву. — Он прижал её спину к своей груди, обхватив её тело, будто она тонула — точно так же минуту назад ведьма держала его. Они оба тонули, ну или скоро утонут, если не успеют перед этим замерзнуть до смерти.       Он нужен ей живым.       Она тоже.       Спустя несколько часов барахтанья в полной темноте и мертвой тишине они увидели что-то очень напоминающее кромку берега — землю. Нина откинула голову на его плечо и выдохнула, уже помогая ему ногами, за что получила лёгкий толчок. Вот только море — вода — не хотела отдавать их в руки сестры, с каждым разом сильнее таща назад, поэтому дрюскелю пришлось рвануть вперед, борясь со стихией.       «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — одна мысль, одно желание. Нине чертовски хотелось выжить, чтобы не стать Святой, хотя такого никогда не произойдёт: она шпионка, а не герой. Она не будет вести за собой войска, не встанет между войсками жизни и самой смертью. Она никогда не будет Святой. В её честь не будет криков о Санкте-Нине, способной оживить веру. Оживить всех.       Когда ноги коснулись дна, фьерданец резко отшатнулся от неё, как от прокажённой, и поплелся вперёд, шатаясь и кое-как передвигая ногами; Нина ползла, не находя в себе сил, чтобы встать. Мысли предательски смешались в кашу, подкидывая воспоминания из детства и смешивая их с настоящим, сердцебитка буквально видела во взгляде дрюскеля брата. Ей было больно.       Нужен ли он сейчас ей живой? Или стоит замедлить сердце, оставив умирать на этом берегу?       «Не такая. Не такая. Ведьма!»       А он человек, она тоже. Они оба заслуживают жизни.       Как будто что-то почувствовав, фьерданец обернулся и поплёлся к ней; он её не оставил, протянул руку и помог подняться, хватая за плечи и помогая устоять. Нина ничего не ответила, стискивая зубы и поднимая ужасно тяжёлый подол платья, и пошла рядом с ним по снегам к их жизни.       Чтобы выжить, он нужен ей живым.       Нина повторяла это всю дорогу до лагеря китобоев, шагая нога в ногу с фьерданцем, который нервно вглядывался вдаль, ища хоть какие-то признаки, способные ответить, где они. Она доверчиво шла за ним, изредка поглядывая назад и вспоминая события минувшей ночи. Всё-таки Нина Зеник в этом мире нужна живой.       На двери замка не было, а думать, что это плохой знак, никому не хотелось. Оба буквально ввалились в хижину, попутно цепляясь за что-то, чтобы не упасть на земляной пол. Сил ни у кого не осталось, но белобрысый с умным видом осмотрел всё то, что предстало перед ним, и с самодовольным видом отправился разжигать костер. Получалось, на удивление, у него это в какой-то степени хорошо, что спустя время, кроме дыма, появились огненные всполохи.       Нина закатила глаза, ожидая, что полноценный костер будет спустя только полчаса, а может и больше, поэтому решила согреться дедовским способом, наконец избавляясь от этого ужасного и порядком мокрого и потрепанного платья. Дрюскель на шум повернулся и чуть не выронил кусок коряги, которым пытался заставить разгореться пламя:       — Ты что делаешь? — чуть ли не зашипел он, быстро разворачиваясь в сторону костра.       — А я что-то должна делать?       — Сейчас же оденься!       Зеник веселила эта черта в нем. Святая праведность, да и только. Смущается, к слову, он довольно интересно и даже мило.       — Я не собираюсь замерзнуть до смерти, лишь бы не задеть твоё чувство стыдливости.       Фьерданец зло ткнул палкой в кострище, но девушка, не обращая на него внимания, сняла с себя остатки одежды: тунику, шаровары, даже нижнее белье. Затем завернулась в одну из грязных оленьих шкур, сложенных у двери.       — Святые, ну и воняет! — проворчала она, устраивая гнездо из других шкур и одеял у огня.       Коряга сломалась пополам.       Нина фыркнула и улеглась в гнездо из шкур, опираясь на локоть.       — Ради всех святых, дрюскель, что с тобой не так? Я просто хотела согреться. Обещаю не насиловать тебя, пока ты спишь.       — Я тебя не боюсь, — сердито ответил он.       Девушка ехидно улыбнулась.       — Тогда ты действительно такой тупой, каким кажешься.       И, кажется, Нина тоже сплоховала, ведь его жизнь теперь не представляется ей, как средство для достижения своей цели — выживание. Теперь, когда он смущенно снимает с себя мокрые меха, отбрасывая их в сторону, сердцебитка довольно отмечает, что этот дрюскель ей приятен. И нет уже тех мыслей, которые крутились в её голове несколько часов назад; упоминание о них выветривается сразу же, как его тело касается её. Холодное, мать его, тело, забирая такое жизненно необходимое тепло.       Спустя несколько дней она узнает его имя, — Матиас Хельвар, — а ещё через несколько недель будет готова предать своих же, чтобы спасти жизнь этому олуху.       Впереди целая жизнь, полная взлётов и падений, но сейчас они оба греются под мехами у разведенного огня.       Впереди Каттердам и Хелгейт.