Завещание

— Ни черта себе свалка! Дед вроде не бедным был, говорят, прилично добра нажил. Когда мамка о завещании сообщила, мол, мне дом оставил, я обрадовался, думал, хоть за сколько его в этой жопе продадим. А здесь не дом, а халупа какая-то. Гришка Стариков, мой троюродный брат, окинул презрительным взглядом памятник древнерусского зодчества, явившийся нашим взорам, и сплюнул в траву, которой перед домом оказалось по пояс. Я вообще удивился, когда отец сообщил о завещании Сергея Николаевича. Он мой двоюродный дед. Родного, Василия, я совсем не знал, он до моего рождения умер, а Сергея Николаевича один раз видел, и то в самом детстве, когда только его имя-отчество выговаривать научился. А дальше, по словам отца, Сергей Николаевич поссорился с дочерью, продал всё, кроме квартиры, и в деревню уехал. Отец иногда наведывался к нему, помощь предлагал, помириться с сестрой своей просил, но дед был непреклонен. На семейные торжества принципиально не ездил и связь поддерживать отказывался. И ладно бы он Грише, родному внуку, всё оставил. Но Сергей Николаевич почему-то вписал в завещание и меня, разделив между нами поровну дом и всё имеющееся там имущество. Дом в итоге оказался развалиной в деревне, где мы с Гришей сейчас и стояли, не решаясь идти дальше. — Гриш, ну ты раньше времени не ругайся, Сергей Николаевич же не просто так нам всё оставил. Наверное хотел, чтобы мы память как-то о нём сохранили, может, там вещи ценные для семьи есть. — Дурак ты, Сашка, какие здесь вещи? Разве что серебро столовое найдём, может, посуду, поровну тогда поделим. Я сразу гуглить буду, цену прикидывать, иногда старьё всякое до хрена стоит. — Да я не про это, Гриш. У меня от деда мало что осталось, а отец говорил, что Сергей Николаевич с ним неразлучен был, страшно горевал, когда тот погиб. — Ага… Гриша меня уже не слушал — брезгливо морщась, продирался сквозь заросли к дому, видимо загоревшись идеей найти столовое серебро или старинную посуду.

***

Первое, что бросилось в глаза, когда мы вошли, — старая фотография, стоящая на серванте. Я мгновенно догадался, что на фото мой дед с Сергеем Николаевичем, так сильно парень справа походил на отца с фотографий из его детских альбомов. Почему-то в груди тоскливо защемило. С черно-белой карточки на меня смотрели мальчишки, сидящие плечом к плечу, им было не больше двенадцати-четырнадцати. Они улыбались, глядели в камеру открыто и явно были полны надежд на прекрасное будущее. В красивых костюмах, галстуках, причёсанные и счастливые. Вряд ли тогда кому-то из них могло прийти в голову, что один из них погибнет на стройке, а второму придётся доживать свой век в одиночестве среди хлама, пыли и гари. Когда у Сергея Николаевича случился пожар, он позвонил отцу. Нервничал, говорил, что не все вещи сумел спасти, единственный раз сам попросил приехать и помочь. Отец тогда несколько недель жил в деревне, взял отпуск, но меня к деду не пустил, сам всё делал. Сергей Николаевич, несмотря на плохое состояние дома, категорически отказался уезжать, поблагодарил отца за помощь и проводил, дав с собой в благодарность старые командирские часы отца. Те были наградные, с позолотой, очень красивые и, скорее всего, дорогие. Я клянчил их у отца, хотел хоть раз взять в школу и похвастаться там, но тот строго запретил, а когда я один раз унёс их без спросу, отлупил меня как сидорову козу, вернее, козла. Где сейчас эти часы, я не знаю, вроде как потерялись или пропали. Мама как-то в сердцах сказала, что это точно дочка Сергея Николаевича, тётя Тоня, их унесла, но отец запретил ей обижать сестру, и больше эта тема не поднималась. — Что здесь за дерьмо кругом? Ходики с кукушкой, ты прикинь? У деда самого кукушка давно слетела, в дерьме таком жить! Гриша пнул ногой ветхий табурет, стоящий возле двери, и, опрокинув его, пошёл дальше. — Среди этого говна искать чем поживиться, просто себя не уважать. Я бы сжёг здесь всё и не парился. Матери скажем, что ни фига тут ценного не было. Нахмурившись, я подошёл к серванту и снял с него фотографию. — Тебе нужны какие-то памятные вещи? Можно я фото заберу? Спросил на всякий случай, знал — Грише память о родном деде точно не нужна. У него второй был, по отцовской линии. Вот того Гриша любил, особенно когда тот подарки дорогие дарил и баловал. — Да бери, как по мне — это всё на помойку. — Гриш, почему ты так деда не любишь? — А что он мне хорошего сделал? — Вы же в его квартире живёте, он маме твоей её оставил, а сам уехал. — Это он обязан был сделать, а я спрашиваю, что он сделал кроме этого? — Ничего, наверное… Логика в словах Гриши была слабой, но я не стал спорить. Почему-то стало неприятно. Я положил фотографию на рюкзак и подошёл к книжной полке, разглядывая корешки книг и вытаскивая журналы, чтобы получше рассмотреть. В основном здесь стояли старые журналы, на которые у Сергея Николаевича, по рассказам отца, была подписка, и книги по научной фантастике. — Что там за говно стоит? — Подшивка «За рулём» и «Вокруг света», Рыбаков, Бабенко, Толстой, Стругацкие. — Журналы продать можно, а Стругацких и всех остальных точно на выброс, они не стоят ни фига. — Разве можно книги выбрасывать? Отец, даже если у нас второй экземпляр случайно появляется, выносит вниз и на столик выкладывает, мы меняемся с соседями, всем, кто захочет, читать даём. — А на черта эта макулатура нужна? Сейчас всё в интернете есть, если почитать захочется. Лучше в плойку погонять. — Гриш, я тогда книги тоже заберу. Не сразу, наверное. Поможешь в машину перетаскать? — Ага, погодь только, кажется, я что-то интересное нашёл. Во, точно же! Гриша потрясал телефоном, держа в другой руке фарфоровую фигурку. — Ленинградский фарфоровый завод, такая фигурка штук восемьдесят стоит, как моя месячная зарплата! Продадим и бабло распилим. — Гриш, это же Разин, кажется. Мне отец рассказывал, что Сергей Николаевич эту статуэтку любил очень, может, не будем продавать? У нас пара фотографий его есть, она всегда на столе у кровати стояла. — Да что ты нюни распустил, помер уже дед, ему похрен, а нам деньги. Вздохнув, я не стал спорить. Отвоюю что смогу, но ценности точно не получится отобрать, нет у меня свободных восьмидесяти тысяч, чтобы Грише отдать, даже сорока нет.

***

Пока Гриша шуровал по дому, что-то бормоча себе под нос, я разбирал книги и журналы. Они были в прекрасном состоянии, Сергей Николаевич явно их бережно хранил, с огромной любовью. Принеся из машины коробки, я сложил в них всё, что нашёл на полках и отставил в сторону. Мне не были интересны Гришины причитания на тему того, как мало стоит советский хрусталь и что на одной чашке из сервиза стёрлось клеймо. Наблюдая краем глаза за суетой брата, я невольно подмечал, что тот явно ищет что-то конкретное, о чём мне, видимо, неизвестно. Он намеренно громко обсуждал попадавшиеся в процессе вещи, но лез дальше, копая, будто натравленный на звериную нору пёс. — Вот же сука! Козёл старый! Я вздрогнул от ругани Гриши и отложил в сторону старые пластинки, которые перебирал. Брат держал в руках деревянный сундучок, только странный. В нём ящички были плоскими, с круглыми прорезями. Подойдя ближе, я понял, что эти отверстия предназначены для хранения монет. Только вот все слоты оказались пустыми. — Ты чего ругаешься, Гриш? — Здесь нет ни хрена! Мать говорила, дед бешеные бабки на свои монеты тратил, и коллекция у него дорогая. Он этот мюнцкабинет на заказ из дуба делал, чтобы сокровища свои хранить, а теперь тут пусто! Гриша потряс сундучок и с грохотом поставил на стол. — А ты не рассказывал, что у Сергея Николаевича монеты здесь могут быть. Отец упоминал когда-то, что он очень коллекцией своей гордился, но я и не вспомнил об этом. — Сюрприз хотел сделать, — процедил сквозь зубы брат. Но я сомневался в его словах. Скорее Гриша хотел забрать монеты себе, мне ничего не сказав, но ему обломилось. Стало противно, ещё хуже, чем до этого, но я не стал устраивать ссору. Отец всегда говорил, что жизнь всех рассудит, и я старался следовать его философии. Следующие пару часов мы провели в молчании, продолжая разбирать вещи. Их оказалось не так много, как я опасался, и нам удалось запихнуть всё имеющее хоть какой-то вид и ценность в Гришин Kia. — Слышь, Саш, может, ты деревяшку эту себе заберёшь, а я статуэтку возьму? Мать, если мюнцкабинет увидит, в истерику впадёт, дед с ним больше времени проводил, чем с дочерью. Я только плечами пожал. Мне было жаль отдавать Грише статуэтку Разина, он её в любом случае продаст. — Хорошо, договорились. Ты скажи, что ещё забрать хочешь. Гриша задумался ненадолго и сказал, что заберёт только статуэтку, сервиз ЛФЗ и какой-то значок, который я спалил, когда брат клал его в карман. Наверняка дорого стоит. Решив сыграть на этом, я решил пойти ва-банк. — Ну не знаю. И статуэтку, и значок отдавать? Давай мне Разина, этот мюнц и остальное, что продать нельзя, а себе бери значок и сервиз, они дороже. Гриша скривился как от зубной боли. — Это ни фига не честно. — Тогда давай, чтобы всё честно было, оценим все вещи и деньги пополам разделим. Предлагая это, я знал — Гриша на это не пойдёт, уж больно ярко у него при виде значка глаза горели. — Ладно, раз тебе эта статуэтка так дорога, я уступлю. Только матери ни слова, а то она мне весь мозг вынесет. И вот ещё: сам сносом дома занимайся или что ты там с ним делать хочешь. Я сюда больше не поеду. Согласившись на условия брата, я загрузился в машину и, устав за тяжёлый день, задремал.

***

— Серёж, ты в каждом доме будешь тайник, что ли, делать? Зачем тебе? Младший паренёк с фотографии крутился возле брата, деловито шурующего под подоконником. — Отец всегда так делал, ты просто не помнишь. В его время без тайника никуда было, да и сейчас тоже. — Да у нас и ценного ничего нет. — Будет, Вась, выучимся, и будет. А пока я здесь свою коллекцию монет буду хранить, чтобы не растащили. У мамы соседка сковороду чугунную украла и в ней готовит, пока мамы дома нет, люди бессовестные стали. — Разве твои монеты такие ценные? — Пока нет, но обязательно будут! Я недавно юбилейную монету из пробного выпуска выменял, редкие собираю, когда-нибудь семье нашей пригодятся. Я вздрогнул, когда Гриша толкнул меня в плечо. — Вылезай, приехали! Задница оквадратилась, пока из этой жопы мира добрались. Бери барахлишко своё и топай, тут тебе дядька поможет, а я домой хочу. Только статуэтку не расколоти, я ещё подумаю насчёт неё, может, правда оценим. Кивнув брату, который поторапливал меня, пока я выгружал коробки, позвонил отцу. Хотелось проверить догадку немедленно, но ехать обратно в деревню в ночи всего лишь из-за странного сна было неловко. Тем более гонять отца. Собственной машины у меня пока не было, а папина старенькая Лада могла заглохнуть в любой момент. — Саш, я смотрю, ты набрал сокровищ. Давай только тихо, Вера спит уже, не хочу её будить. — Хорошо, пока в коридоре коробки поставим, а завтра разберём. Там такие книги! И… пап, у тебя же выходной завтра? Отвезёшь меня снова к Сергею Николаевичу домой? Мне кажется, я там кое-что забыл. — Давай скатаемся, я с того момента, как ремонт ему помогал делать после пожара, в его доме не был. — Пап, а ты подоконники когда-нибудь снимал? Как думаешь — это очень сложно? — Снимал, было дело. Меня, кстати, Сергей Николаевич научил. Он пару лет назад, когда ты в институт уезжал учиться, помогал нам окна обновлять. В фирме заказывать дорого оказалось, он и подсобил. Так что я теперь, можно сказать, специалист. Я замер, поражённый догадкой и не верящий в то, что подобное возможно. Это ведь всего-навсего сон, наверняка отец потом отругает меня за то, что я разнёс нашу квартиру. Та, кстати, тоже досталась нам от дедушки, что только укрепило меня в желании поискать монеты сперва у нас в доме. Затащив коробки наверх и поставив их в коридоре, я едва удержался от желания прямо сейчас простучать стену под подоконником. — Сашенька, ты уже вернулся? Возьми ужин, разогрей. Или давай лучше я! Мамин голос выдернул из задумчивости и дал шанс не мучиться сомнениями до утра. — Вера, ты ведь легла уже, ну куда ты идёшь, Саша взрослый парень. Отец покачал головой, когда мама вышла на кухню, чтобы положить мне еды. — Пап, а какой подоконник Сергей Николаевич помогал менять? — У нас в спальне. Помнишь, он каким был — пожелтевший весь, без слёз не взглянешь? — А можно его сейчас простучать? А лучше снять. — С ума сошёл? Куда на ночь глядя? Мать спать хочет. — Я проснулась уже, теперь долго не усну. Саш, ты поешь только сперва и расскажи, в чём дело. Я послушно взял у мамы из рук тарелку с котлетами и рисом, подавив желание заглотить не жуя. На то, чтобы уничтожить поздний ужин, ушла пара минут, после чего я начал рассказывать про пустой сундук, возмущение Гриши и сон, чувствуя, как краснею от нелепости ситуации. — Может, там и нет ничего, я в мистику не особо верю. Но вот свербит всё внутри от желания проверить. Отец, задумчиво смотревший на меня во время рассказа, молча вышел на балкон. Как выяснилось — за инструментом. — Не знаю, мистика это или нет, но Сергей Николаевич, когда подоконник нам делал, всё приговаривал, что для настоящей семьи ничего не жалко. Я кивнул, начиная всё больше верить в то, что сон мне приснился не просто так. Простучав стену под подоконником и найдя место, где звук более глухой, отец вбил ломик и навалился на него. Подоконник заскрипел, монтажная пена начала крошиться, а я, когда появился зазор, просунул внутрь руку. Сперва показалось, что там ничего нет, но, немного пошарив по шершавой поверхности, я нащупал плотный полиэтилен. Потащив его за край, извлёк на свет несколько склеенных между собой конвертов с монетами внутри. Отдав их маме, я снова полез за добычей, но больше ничего не обнаружил. Отец, уставший держать подоконник, поторопил меня, и я убрал руку. — Их здесь десятка три, Саш. Я и подумать не могла, что Сергей Николаевич что-то у нас спрятал. Да и зачем? Почему у нас? — Потому что боялся, что родные дочь и внук украдут или разбазарят. Знаешь, мам, вы меня всегда учили делиться с семьёй, но почему-то мне кажется, что Сергей Николаевич не хотел, чтобы эти монеты достались Грише или тёте Тоне. — Но мы не можем не сообщить им, всё-таки это и их наследство тоже. Я когда-то читал, что редкие монеты времён СССР стоят по пятьсот тысяч, а то и по миллиону. Я нахмурился. Мне правда не хотелось, чтобы монеты были распроданы и разбазарены ушлыми родственниками. Словно в подтверждение моих мыслей в коридоре раздался грохот. Выйдя туда, я увидел, что положенная сверху на коробки фотография в рамке упала и стекло разлетелось на мелкие осколки. Стоящий за моей спиной отец задумчиво нахмурился, словно решая для себя что-то. — Намёк понял, подумаю. Я выдохнул с облегчением и забрал у засуетившейся мамы веник. — Сейчас уберу осколки, и покажу вам красивый мюнцкабинет, в нём Сергей Николаевич раньше монеты хранил. — Ну, раз он хранил, то и мы будем, - улыбнулся отец. - Даю слово, что не стану продавать ни одну без острой нужды, и ты, сынок, не торопись. Кивнув, я бросил взгляд на вынутую мамой из рамки фотографию и на секунду показалось, что мальчишки на ней улыбаются мне ещё счастливее, чем раньше. И от этого на душе стало как-то по-особому хорошо и правильно.