heart made of glass, my mind of stone

Isn't it lovely, all alone Heart made of glass, my mind of stone Billie Eilish, "lovely".

На пороге Игоревой квартиры стоит Олег Волков. Тот самый, на котором заклинил китайский взрывающий головы ошейник, и которого Разумовский лично пристрелил — пять раз подряд. Игорь почему-то был уверен, что и голова у него потом, задним числом, отлетела тоже — вся китайская техника, вне зависимости от своего назначения, в итоге взрывается. Олег Волков стоит перед ним абсолютно, блядь, живой. И сиплым голосом спрашивает: — Я не помешал? Игорь бьёт ему кулаком в морду. А потом достаёт замороженную курицу из холодильника, чтобы приложить к синяку. — Я знаю, что это кажется безумием, — говорит Олег, сидя на его кухне и поганя его курицу. Игорь не предложил ему чаю, потому что пока готов предложить только камней за шиворот. — Он стрелял в меня. Сам. А потом... в общем, всё оказалось очень сложно, и моя дикая злость на него никуда не исчезла — но я простил. — Разница между тобой и моей девушкой, — говорит ему Гром, — в том, что ты прямо сейчас жив. Если бы я разговаривал с ней, а не с тобой, может, я бы тоже простил. — Он... не хотел этого. — Он сделал это собственными руками. Волков тяжело вздыхает, роняя курицу на стол, и его голос, кажется, звучит ещё более сипло и задушенно: — У Сергея психическое заболевание. Оно, скажем так, очень долгое время контролировало его изнутри. Теперь он освободился... и теперь он другой.

***

— На дворе двадцать первый век, а наши доблестные полицейские до сих пор не умеют пользоваться интернетом, какая прелесть, — вот что говорит «освободившийся и совершенно другой» Сергей Разумовский, когда впервые переступает порог сверхсекретной инновационной базы в лесной глуши. И Игорь проклинает тот вечер, когда всё-таки сломался и ответил Олегу «да».

***

Он с самого начала знал, что ответит «да», и ненавидел себя за это, но ждал, ждал, когда поступит звонок с незнакомого номера, и незнакомый голос предложит «услуги известного программиста» — потому что эти услуги были ему нужны. Потому что псих, ломавший простых людей и засекреченные архивы правительства, доводивший до самоубийств угрозами и до убийств — исполнением своих угроз, был неуловим. В реальной жизни его не существовало — он показывался только в виртуальном мире. И потому что Игорь знал, что Сергей Разумовский снова сбежал из заключения. Так что когда вместо звонков и ребусов к нему домой заявился живой Олег Волков, Игорь даже почувствовал стыдное облегчение. Его жизнь больше не хотят разрушить. Его родных больше не будут убивать. Разумовский — ну ничего себе! — раскаивается в своих поступках?.. Нихрена он не раскаивается, — медленно закипая, думает Гром, пока разглядывает Разумовского через стекло: его вертят во все стороны, щупают металлоискателем и обрабатывают каким-то сухим спиртом, а он, ни на секунду не отрываясь, что-то стремительно печатает в телефоне, перекидывая его по требованию из руки в руку. Телефон отбирают. Разумовский тут же захлопывает глаза и стоит без движения — его выводят из комнаты досмотра под руки. Он продолжает над нами издеваться, — с отвращением думает Гром. Движения Разумовского более плавные, чем раньше, тон голоса ровнее — будто что-то всё время рвалось наружу, билось под кожей, а теперь ушло. На этом всё. На этом заканчиваются пункты в потрясающем, многообещающем списке под названием «Сергей освободился от своей шизы и теперь он другой». Игорь жалеет, что больше не может его ударить. — Он очень быстро подчищает все хвосты, мне понадобится несколько недель, чтобы засечь его в момент нахождения в чужом компьютере. Надо ловить на месте, а не задним числом — я поражаюсь, ваши дрессированные программисты даже до этого додуматься не смогли... Я же просил колу без сахара! Грому хочется войти в эту комнату прямо сквозь зеркальную стену, обрушивая на Разумовского потоки стекла, и хорошенько впечатать его мордой в клавиши ноутбука. Но этот человек им нужен. Он помогает. Без него не отыскать хакера. И чтобы работать с ним, чтобы продолжать заниматься своим делом, Игорь должен его простить — но даже смотреть на него, живого — а Юлю уже не вернуть, Юля лежит в земле — больно, невыносимо, не-воз-мож-но. Когда Игорь впервые встречается с ним лично, Разумовский молчит. Бросает искоса настороженный взгляд и снова утыкается в свои три ноутбука — пальцы мечутся между клавиатурами, лицо каменное от напряжения. — Мне нужна информация. — Нет никакой информации. Его невозможно взять вживую, ваша грубая сила тут не пригодится. Он больше не глядит на Игоря. Сутулит худые плечи в салатовой больничной робе и дробно стучит ногой по полу. — Тогда мне нужен отчёт о том, чем ты занимаешься. Результаты. Сроки. Доказательства того, что полсотни людей возятся здесь с тобой не зря — а могли бы снова закинуть в тюрьму и забыть о Сергее Разумовском до конца жизни. Он вздрагивает и едва заметно сжимается на слове «тюрьма». Игорь хватает его за грудки, встряхивает в воздухе; это тонкое-тонкое тело он может переломить пополам — Разумовский иссох, черты лица заострились, руки почти прозрачные. Игорь уверен, что мог бы пробить его кулаком насквозь где-нибудь в районе сердца. Интересно, что там вместо сердца у Сергея Разумовского? Он смотрит на Игоря испуганно-пустым взглядом, и говорит: — Я тебя ненавижу, Гром. Пусть твоё начальство требует с меня отчёты, тебе я ничего не должен. Ты должен мне мою раскрошенную в порошок жизнь, хочет ответить ему Гром. Ты должен мне мою любовь и моих друзей. Ты должен мне бесконечную чёрную пропасть между между мной и тобой — потому что самый близкий тебе человек всё ещё жив. Ты должен мне всё, хочет ответить Гром. Но говорит только: — Я тоже тебя ненавижу. И от души хлопает металлической дверью палаты.

***

По ночам Разумовского мучают кошмары — он это услышал случайно, он этого слышать не должен был. Очередная врачебная экспертиза — очередные люди в белых халатах передают друг други папки с диаграммами и фотографиями. — Это посттравматический синдром, — говорит один из них. — Альтернативной личности больше нет, но отношения с ней оставили очень болезненные следы — как отношения с абьюзивным партнёром. До сих пор не ясно, каким образом она могла исчезнуть, диссоциативное расстройство не поддаётся лечению... Игорь отлично знает, каким образом могло исчезнуть то, о чём они говорят. Знает слишком хорошо, но молчит — ему самому за сказки о вороньем божестве вполне могут приписать парочку синдромов и посадить на таблетки. Его тоже иногда мучают кошмары, но — — Приходится фиксировать его тело ремнями перед сном. В бессознательном состоянии Сергей пытается расцарапать себе вены. ...но, кажется, с тем, что происходит в голове у Разумовского, они несопоставимы. Когда Игорь снова приходит за отчётом — теперь его требуют официально — он замечает на запястьях Сергея тоненькие красные полоски, ползущие под рукав. Волков, кажется, говорил о чём-то таком: «Он сопротивлялся, даже угрожал убить себя, но эта штука всё равно брала верх». Разумовский молча протягивает стопку бумаг. Тёмные круги залегли у него под глазами, к тройке ноутбуков разных марок добавился гигантский монитор с целым выводком системных блоков, шумно гоняющих антифриз. Их гул — сродни стрёкоту сверчков на фоне, глушитель неловкого молчания, заполняющий собой пустое пространство. Игорь пытается забрать документы, рука Разумовского неловко дрожит, и листы рассыпаются по полу веером — они синхронно бросаются поднимать, мечутся бестолково, как мухи внутри оконного стекла, — не смотреть не смотреть не смотреть друг другу в глаза, не приближаться, не пересекаться. Не давать себе права на осознание: они делают что-то вместе — пусть какую-то дурацкую мелочь, пусть ненавидят при этом друг друга всё так же сильно, но... Шарящие не глядя руки сталкиваются внезапно — у Разумовского кожа абсолютно сухая, как бумага, как пергамент, покрывающий тело мумии. Разумовский отдёргивает ладонь, как от огня. Комом высыпает Игорю на руки свою часть собранных листов. — Я уже готов начать слежку. Скажи им, что через шесть-семь дней я его засеку. — Хорошо. И ни слова больше. Ни одного «ненавижу», ни одного удара по лицу или по стене. Я сотрудничаю с человеком, который убил её, думает Игорь, засыпая этой ночью. Я предаю её. Перед глазами встают тонкие красные линии на чужих руках — следы от ногтей. Этой ночью ему снится пропасть, в которую они падают вместе с Разумовским, пытаясь уцепиться то за выступы в стенах, то друг за друга. Спастись не удаётся — они падают бесконечно, и проснуться почему-то невозможно. Под утро он весь в поту.

***

Он приходит в палату с зеркальной стеной и столом, заставленным техникой и пустыми чашками из-под кофе, ещё несколько раз — в остальное время с Сергеем общаются доктора, программисты, важные шишки из ФСБ, кто только не. Свет клином сошёлся на этом Разумовском, не иначе. Свет его явно прощает: эпатажный маньяк — это красиво, сложная судьба и психическое расстройство — ещё лучше. Разумовский теперь — что-то вроде Ганнибала Лектера в реальной жизни, и Гром догадывается, от кого эта их лесная база засекречена в первую очередь. От журналистов. С ним, кажется, говорят постоянно: спрашивают, наставляют, угрожают, дают инструкции и снова спрашивают, и только Игорь, когда приходит, молчит. Собирает отчёты для следствия и уходит, ни слова не говоря. Только подмечает зачем-то, что Разумовский высыхает всё больше — кожа лопается у него на руках и идёт красными пятнами, лицо вытягивается. Из него как будто по капле уходят все силы, и не ясно, что их вытягивает — постоянная работа или постоянные расспросы. А сны про чёрную пропасть всё продолжаются. — Это последний. Завтра я поймаю его в системе, и сразу выясню, откуда идёт сигнал. Сможете наконец применить свою драгоценную грубую силу. Игорь смотрит на него — чем-то исколотого, осыпающегося на глазах — и жестоко ненавидит самого себя, когда всё-таки говорит: — Спасибо. У Разумовского дёргаются плечи — то ли от неожиданности, то ли от недоумения. Игорь поворачивает ручку двери. — Гром!.. Игорь... кхм, — голос скрипучий, будто по горлу ему только что полоснули наждачной бумагой. Секунду назад этот голос был другим. Сергей стоит очень прямо, глядя в точку куда-то над левым Игоревым плечом. И каркает вдруг: — Мне жаль. Перед глазами тёмные пятна, и кровь гудит в ушах. Игорь выходит, не отвечая ничего, осторожно и тихо прикрывая за собой дверь.

***

Когда они всё-таки ловят этого наполовину сумасшедшего, наполовину обкуренного хакера, крушат его дом группой захвата, стучат сапогами по крошке бесконечных экранов, Гром думает о Разумовском. Теперь его выпустят — снарядят тёмными очками, вагоном таблеток и необходимостью раз в месяц отчитываться перед штатным психиатром, сдадут на руки Волкову — и они укатят в закат. А Игорь останется жить в пустой квартире, получит очередную премию за геройство и вернётся к могильному камню, под которым зарыто его сердце. Человек, лишивший его жизни, уходит, свободный. Игорь остаётся. Во дворе их сверхсекретной инновационной базы сидит под пластиковым навесом Разумовский, действительно в тёмных очках и бледный, как смерть. — Впервые за месяц выхожу на улицу, — говорит он, поворачиваясь к Игорю, который подходит и садится рядом. Ему бы бежать, мучаться, порвать подушку зубами и рычать на разлетающийся пух, но он зачем-то подходит и садится, и слушает, и говорит. — Тебя нельзя было выпускать. — Знаю, — машет рукой Разумовский. — Конечно, вы все тут подозревали, что этот хакер — я. Очень здравая мысль. Разумовского ещё до всего этого безумия называли гением. Наверное, даже обескровленный и лишённый последнего достоинства, гений не перестаёт хорошо соображать. — Я... — он мнёт между пальцами край футболки, опускает вдруг голову и бормочет глухо. — Я хотел сказать... — Ничего не говори, лучше молчи, — цедит сквозь зубы Гром, цедит по слову, чтобы не сорваться. — Мы с тобой тут болтаем, как старые добрые друзья, как хорошие знакомые, мать твою. А их нет. Ты взорвал их, играя со мной в свои сумасшедшие игры. — Спасибо, что не пристрелил меня за это, когда мог, — выплёвывает Разумовский. — Больше я тебе ничего говорить и не собирался. И смотрит своими чёрными стёклами в землю.

***

Он ведь и правда мог — иногда Сергею кажется, что лучше бы Гром его убил. Лучше бы пристрелил ещё в самый первый раз, лучше бы не было ни тюрьмы, ни боли, ни чужих грубых пальцев, раздирающих его плоть, ни таблеток, ни Птицы. В детстве она впервые пришла, чтобы утешить его и пообещать, что больше не даст в обиду, а теперь — хватает своими острыми когтями, снова и снова вытягивая из забытья. Лучше бы бомбы и ракеты разорвали его тело вместе с погибшим божеством. Лучше бы. Но он жив, и, рассыпаясь в собственных руках, продолжает тащиться куда-то в пустоту, цепляться за пять раз убитого и на шестой раз воскресшего Олега и ненавидеть самого себя. Он хотел бы ненавидеть Грома, страшно хотел бы. Гром обрёк его на страдания. Но, если уж быть до конца честным, он сделал всё это с собой сам, уже много лет назад. Вот что больнее всего. — Ты поможешь правительству, получишь амнистию, заляжешь на дно. Никто тебя больше не тронет, — сухо говорит Волков. Он теперь всегда так разговаривает — сухо, твёрдо и только по делу. Спутанных извинений сквозь почти-пролившиеся слёзы ему хватило, чтобы снова быть рядом. Чтобы снова с ним разговаривать — а всё остальное неважно. — Я не хочу никому ни в чём помогать, — шелестит Сергей остатками выплаканного горла. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое. — Одного без другого не будет. Придётся отработать свои косяки. И он добросовестно отрабатывает — Олег очень ясно даёт понять, что другого выхода нет. Олег сам мотается к Грому, налаживает через него связь с ФСБшниками, Олег продолжает заботиться о нём. — Я знаю, что твоё заболевание было сильнее тебя. И догадываюсь, что тебе самому от всей этой истории не сладко. Так что я никуда не уйду. Олег, хвала всем вороньим богам, прощает его. Хотя по-прежнему злится. Ненавистный, трижды его не убивший Гром наверное, простить не сможет никогда. Сергей отлично помнит, что сделал с жизнью Грома. Не может только понять, где здесь были его решения, а где — Птицы. Иногда они слишком тесно сливались в одно. Трижды его помиловавший Гром погибает от боли и неопределённости — лучше бы ненавидел, думает Разумовский. Лучше бы бил меня, пинал ногами в живот и возил лицом по стене, а то и кипятком плеснул на руки, чем чёрт не шутит. Тогда всё было бы ясно. Тогда можно было бы ядовито щериться, смеяться ему в лицо и терпеть очередное унижение, это дело привычное. Но Гром, подавив в себе первый приступ ярости в их первую встречу, всё остальное время молчит. Смотрит сумрачно и тяжело и не говорит ни слова. Сейчас он молчит тоже. Святой, блядь, мудак, Иисус Христос, за каким-то хреном его не пристреливший. Чего ты молчишь, сволочь, не молчи, переломай меня наконец через эти дурацкие перила, выбей мне позвоночник, заведи опять свою шарманку: ты убил, ты взорвал, ты погубил... Я и так это знаю, и без тебя. Не знаю только, что мне теперь со всем этим делать. — Волков сказал, тобой управляла какая-то психическая херня. — Тогда ты этого не знал. — Не захотел становиться убийцей. И всё, откровение века. Не хотел об Сергея руки свои святые марать. Мразь, какая же ты мразь, Игорь Гром. — А теперь я уже и понять не могу, ненавижу тебя или только так, презираю. Говорят, ты по ночам пытаешься себя прикончить. Ты и без меня уже достаточно наказан. Какая же ты мразь. Под ногтями влажно — он сам себе расцарапал ладони в кровь, и даже не заметил. Руки дрожат. Пытается поправить очки, и они — твою мать! — слетают с носа, разлетаются вдребезги об этот суперпрочный весь из себя пластик на перилах. Таблетки, он так и знал, что пить их нельзя, они его приручали этими таблетками, превращали в послушный себе овощ — чтобы, не дай боже, ничего больше не взорвал, не сбежал опять. Как же отвратительно теперь дрожат руки. — А тебе тоже, наверное, было, за что мстить, — вдруг говорит Гром. Он вертит в пальцах самый большой чёрный осколок — будто из Сергеевой поганой души выдрали кусок. И смотрит куда-то сквозь этот осколок рассеянным взглядом, и говорит будто бы через силу, выдавливая из себя слова. — Я знаю, что тебе в тюрьме... доставалось. Видел отчёты. И с психиатром твоим бывшим тоже знаком. Так что за всё, что с тобой случилось из-за меня, прости. Теперь мы вроде как квиты — я больше воевать не хочу. И выходит из-под навеса, кроша ботинками стекло, а Сергею кажется, что кто-то прямо сейчас таким вот осколком впивается ему в грудь, колет в самое сердце — боль такая, будто оно лопнет сейчас, разобьётся о рёбра. Он уже не умеет плакать, все слёзы выплакал, высох весь. И никак не лопается щемливый нарыв в груди, не проходит. Он не заслужил таких слов от майора Игоря Грома. И никогда ничем уже не сможет заслужить. — Гром, подожди, — хрипит своим высохшим, выпотрошенным до дна нутром. Волочится языком по горлу, будто за ним по земле волочится. — Я... мне... Что ты ему теперь скажешь? Глупый маленький мальчик, который не смог разобраться в собственных игрушках, поломавший их, искалечивший, и сам посмеявшийся над остатками тел. Что ты теперь станешь делать, если уже ничего не исправить? Почему тебе так отвратительно, мерзко, почему во всём и кругом виноват ты один — что же ты сделал такого ещё до своего рождения, чтобы это заслужить? И что такого сделал этот человек, чтобы заслужить в своей жизни тебя? Да ничего уже поделать нельзя, думает он вдруг. Сам себе перерезал все пути, сам себя оставил одного где-то на дне пропасти, и идти тебе теперь некуда. И говорит единственное, чего бы никогда в жизни Игорю Грому не сказал. Единственное, что ещё можно сказать, когда лежишь на дне пропасти и ждёшь, пока по тебе пройдутся сапогом. Говорит: — Прости меня. И боль внутри него разрывается. Боль растекается по всему телу, сердце проколото насквозь, стекло — вдребезги. Игорь Гром замирает. — За такое простить невозможно, я знаю, — горло перехватывает спазм, и сказать больше ничего не получается, спина, по ощущениям, прилипла к груди — у него внутри после этой боли не осталось ни-че-го. Воздух кончается, в глазах темно. На уколы дважды в день тоже нельзя было соглашаться. Земля, усеянная стеклом, летит ему навстречу. И Игорь Гром — в последний момент — ловит его.

***

Игорь несёт потерявшего сознание Разумовского к корпусу на руках. В голове гулко, пусто, что-то ледяное крошится в сердце — становится легче дышать. Он запрещает себе думать об этом, но уже знает наверняка: когда-нибудь — не сейчас, но однажды — он сможет Разумовского простить.

Tear me to pieces, skin to bone Hello, welcome home.