Издыхающие души

Иронично, но Ева в людях не разбирается совсем. У нее с разделением на плохой/хороший никогда ничего дельного не выходит: она просто не понимает, как и зачем. Влюбиться в самого Дьявола, не знающего ни чувств, ни пощады – просто, он ведь ангелом был когда-то; влюбиться в демона, защищающего этого дьявола и в качестве развлечений избравшего пытки – еще легче, ведь она не будет разводить сентиментальности. Влюбиться в тех, кто больной привязанностью и каким-то извращенным пониманием связан – то, что ей было необходимо, наверное. Ева целует Люцифера, чувствуя на языке горчащую боль, что у него по жилам вместо крови течет; не кровь это, Деккер, тебе не по силам сделать из него простого смертного, он простым не был и быть не может. Ева целует Мейз и чувствует приторно-сладкую ненависть, пополам с болью ч-у-ж-о-й, что она, как Кровавую Мэри из каждого с садистским наслаждением потягивает. Ева насквозь пропитывается мучениями чужими, такими далекими от ее жизни прежней и такими яркими, насыщенными, ж и в ы м и, каких ей не хватало по-настоящему. Хлоя ее ненавидеть начинает, кажется. Элла на нее смотрит странно, непонимающе. «Нет, они конечно классные, и все такое, но это по-моему слишком уже...» – в ее глазах читается, горит подсветкой неоновой. Хлоя из-за Люцифера бесится, считает ее очередной пустышкой, в какой он непонятно что нашел. Хлоя всегда была слишком слепой, чтобы подмечать очевидные вещи. Ева улыбается им обеим и плечами пожимает; так сложилось, прости, не могу ничего поделать. Прости, оказалась меж двух слившихся в одно одиночеств и осталась вместе с ними, склеивая все трещины. Прости, не могу представить, что за жизнь у меня была без них, вдоль и поперек переломанных, коим одним своим присутствием кости сращиваю, да свои дроблю почему-то. Прости, но я совершенно не раскаиваюсь, и мне не жаль совсем. От Люцифера пахнет виски, от Мейз пахнет кровью; Ева пропитывается ими двумя, больше очередную шлюшку из клуба напоминая, вот только за шлюх никто убивать не станет, а она слишком чистая, чтобы в такие низины спускаться. Они так говорят; не она. Наперекор тому, как ее в участке за спиной демонической шкурой кличут, Мейз спрашивает, хочет ли она посмотреть на то, как это ничтожество будет жрать собственные пальцы. Люцифер говорит ей, что расчленять не обязательно: есть много более интересных способов наказания. И они оба, друг на друга глядя, загораются ярко-адскими огнями, к которым так и хочется руки протянуть, хотя она и знает, что согреться не получится. Они любить ведь толком не умеют; они в ней н-у-ж-д-а-ю-т-с-я, как не нуждались ни в ком за десятки-сотни веков прошедших. Как Люцифер в Деккер не нуждался (она ему не нужна совсем, она пустышка бесполезная, бессмысленная), как Мейз в Линде своей не нуждалась (той ведь демоны с поехавшей крышей и коллекцией трофеев даром не сдались). И как в них никто не нуждался, ведь всем, кроме Евы, на них плевать абсолютно, как бы обратное не утверждали. Кто, если не она? Никто. Среди всех ее детей ни один к себе воплощений грехов не подпустит; ни один зависимостью от их жизни страдать не будет. На плечи Евы две издыхающих души темными головами ложатся, и она к себе их, отчаянных и отчаявшихся, еще ближе прижимает.