Узлы в красных нитях

Иери Шоко хорошо знакома со смертью; больше и лучше, чем многие. И хотя она не надеялась на встречу своих седых волос, морщин и внуков, она также не готова была к концу от рук некогда хорошего друга. Возможно, это милость и наказание в одном ключе. Она должна была догадываться, что этим всё может закончится. Может быть и к лучшему, что Годжо заперт в Тюрьме и не видит всего этого — думает она, видя приветливую тьму и слыша нечто похожее на сожаление с прикосновением холодных пальцев к её волосам. Единственное чего она точно больше не хотела — вторую жизнь.

***

Айзаве Шоте хорошо были знакомы несправедливость и злая ирония судьбы. Он знал о них больше, чем не то, что дети его возраста, но и многие люди на всём белом свете. Он видел, слышал и чувствовал больше, чем другие люди — знал больше, чем они. И помнил чересчур много. Он видит проклятия и проклятую энергию, что вибрирует в воздухе, как она остаётся в его лёгких, когда он дышит, и заставляет его хотеть откашляться, закрыть глаза и больше не дышать. Во всех смыслах. К сожалению, организм и потребность в инстинкте самосохранения перекрывает это. В свои пять лет он смотрит на детскую площадку, его глаза горят от сухости и ему хочется залить в них океан, пускай и солёный, лишь бы утопить пустыню внутри. Он смотрит вперёд, где один ребёнок хочет использовать свою причуду на другом (Шоко видит, как проклятие ползёт к другому ребенку, раздвигая песок вокруг, чтобы поглотить и съесть его живьём), когда действует совершенно рефлекторно (она так давно не выезжала на миссии, предпочитая иметь дело с мёртвыми или около мёртвыми и питаясь только милостями чёрного кофе, принесённого Кенто или Сатору) его глаза видят ещё больше; он смотрит как мерзкая тварь корчится в агонии, а ребёнок лишь недоумённо смотрит на свои руки, ничего не понимая. Дети смотрят на него, они кричат на него и бегут, и Шота моргает. Проклятие живёт и дышит, никогда по-настоящему не видя его по какой-то причине, и возвращается к своему носителю мгновенно. Его глаза болят и мир слишком ярок, что он подумывает носить повязку или очки, казалось странным использовать силу, так похожую на технику его друга. (Интересно, это ли чувствовал Сатору каждый раз?)

***

Шота на самом деле не может сказать, что он живёт в принятом смысле этого слова. От него отказываются родители, глядя на него, как на какого-то монстра, когда это у них на головах сидят сосущие их жизни твари, и он уходит ничего не делая с ними. Потому что этот мир любит проклятия, они им поклоняются, и никогда не видят и не истребляют. (Гёто был бы разочарован, узнав как живёт мир без магов, но с миллионами проклятий.) Шота попадает в систему в шесть лет и не выходит из неё последующие десять. В его жизни приёмные семьи приходят и уходят, есть хорошие, плохие и просто кошмарные (Иери Шоко имела много своих слабостей, но никого, кто становится магом, терпит присутствие Годжо Сатору пятнадцать лет и выбрал вскрытие трупов, как более приятную работу, нельзя назвать слабохарактерным или, упаси вас Ками, нежным), и если с последними что-то случается и их причуды после его ухода стали работать хуже — даже если очень хотелось просто раздавить проклятия, отобрать у таких людей их силы — то его почти невозможно обвинить. Шота тратит много времени на раздумья, едва посещая школы, из которых его перетаскивают туда-сюда из-за переездов, но проявляя возмутительно хорошую успеваемость. Шота много вспоминает, в основном, свои первые подростковые годы и едва усмехается при воспоминаниях о растущей груди, скачках гормонов, странных желаниях — сейчас он слишком стар для таких переживай, пускай гормоны в будущем никто не отменял и, в отличии от мнения некоторых людей, он не страдает проблемами в гендерной идентичности. Он точно знает, что сейчас он мужчина, а тогда был женщиной; и если у него просыпаются привычки рассматривать юбки, покупать косметику, ухаживать за ногтями, носить множество браслетов, хотеть длинные волосы и желание проколоть уши — это касается только его. Стоит признать, что это не помогает его репутации в том малом обществе, в которое он попал. Люди боятся его силы, его причуды, его возможности отнять то, что делает их особенными. И тогда летят оскорбления, за ними откровенные насмешки, затем мелкие пакости, и так доходит до драк. У Шоты нет ни скальпеля, ни другого опасного оружия; у Шоты тело неудобное, маленькое и не такое гибкое; у Шоты сбиты костяшки и грязь размазана по всему телу, но в девяти из десяти драк — он победитель. (Ах, Сатору был бы так рад, что она дерётся с какими-то детьми и втаптывает в землю, наверняка, он бы кричал, чтобы она от них живого места не оставила; а Сугуру, хороший-знакомый Сугуру, который не убил её, одним взглядом выразил бы и гордость, и осуждение). (Шоко) Шота немного скучает по ним.

***

Ему пятнадцать, когда он поступает в UA, и, если честно, он не совсем уверен зачем здесь. Он мог бы пойти в медицинский колледж — снова — и выучиться на патологоанатома — снова — и жить обычной жизнью простого гражданского. Для этого ему не обязательно нужен университет после старшей школы, если он захочет затеряться среди гражданских. Но вот он здесь. В сердце героического начала многих ныне известных про-героев. И не знает зачем. (Она знает, потому что какая-то часть её всегда любила помогать другим, до того, как крови стало больше, чем спасённых, а крики преследовали её сны, оставляя желать никогда не спать вновь…) Героизм в этом мире доведён до смехотворного абсурда, что если бы он не видел — не поверил бы. В этом мире есть свой человеческий бог, конечно же, со светлыми волосами и голубыми глазами (она только может надеется, что у Всемогущего характер вышел по-приятнее её друга), которого окрестили Символом Мира, что довольно смешно. Годжо Сатору — считался сильнейшим и действительно был таковым, но никогда бы не был тем к кому идут за помощью. Все просто тихо радовались, что он на их стороне; Шота помнит то, как долго смеялся с заявления о ближайшей кончине старейшин, если они подумают устроить казнь его ученика. Честно, мальчик, воскресший на её вскрытии, тот ещё проблемный ребёнок. Есть плюсом мысль, что, возможно, если он станет про-героем, дети, кто по-настоящему хочет помочь без каких-либо сильных проклятий причуд, смогут решится попытаться стать лучшими героями, чем когда-либо сможет Шота. Кто становится про-героем от скуки и не знания, что можно сотворить с целой жизнью, не имея также никаких связей и привязанности за спиной? Боже, все маги в какой-то момент жизни разучились социализироваться с обычными людьми. Шоте требуется, может быть, месяц, чтобы решить, что он правда готов стать героем и для этого пройдёт через Спортивный Фестиваль, до которого ещё добрый месяц. Ему требуется около недели, чтобы понять тяжесть какого оружия он может себе позволить, чтобы его не только не исключили, но и желательно не посадили в колонию для несовершеннолетних — он останавливается на ленте, прочной и жёсткой, сотканной из углеводородного волокна. Требуется ещё немного времени, чтобы научиться управлять слабыми частицами проклятой энергии в воздухе, чтоб ею можно было пользоваться, не задумываясь. Шота усмехается, закрывая глаза от яркости, когда глаза убивают его изнутри — он на полном серьёзе задумывается о чёрной плотной повязке с эффектом увлажнения. (Как-никак, но именно она проиграла Сатору пари и вынуждена была ходить в подобной три недели под его не всегда честным руководством). Шота занимает первое место, запыхавшись, с двумя-тремя синяками, но не более; детям позади него досталось намного больше, особенно мальчишке с кровяной причудой, которому он сломал челюсть. Оно того стоило.

***

В его жизни были друзья, конечно. От хороших отношений с Нанами, прошлых разговорах с мёртвыми-товарищам, сенсея-или-потом-директора, который звал на чай, целого Сатору и Сугуру, которого пора перестать считать другом. Поэтому Шота осознаёт, что происходит, когда слева появляется мальчик с блондинистыми волосами и громким голосом, а справа высокий мальчик с белыми воздушными волосами и солнечной улыбкой — Ширакумо Оборо и Ямада Хизаши были излишне настойчивы, на его вкус. Шота не то что бы был одиноким волком, как его любили нарекать одноклассники, скорее не хотелось создавать связей, которые он не сможет самостоятельно удержать. Такова была его натура даже тогда: в жизни Иери Шоко было много энергичных общительных людей, которые первыми идут на контакт и всегда приходили к ней, если она терялась во времени. Ещё сложнее создавать связи, когда здесь вас считают отчего-то начинающим злодеем. Это глупо, если бы Шота захотел — он был одним из самых страшных злодеев, убивающим причуды других (и какая-то часть её всегда будет хотеть это сделать, просто чтобы спать спокойнее). Оборо — это мягкость, ватность и пушистость; он очень приятный парень с очень расслабляющей причудой, честно, Шота не может вспомнить, когда высыпался так хорошо в обеих жизнях, даже если Оборо решил, что он впал в кому, потому что он спал больше двенадцати часов. Возможно, он отметил эту дату в календаре. Оборо хороший и чуткий друг, который всегда хочет его о чём-то спросить, но на полпути передумывает. А ещё он первый, кто попытался выхватить у него его любимую пачку сигарет (какого чёрта, ты вообще маешься этой дрянью?!; если кофеин не способен убить меня, то этим точно не будут сигареты, — отвечает Шота тогда, затягиваясь сильнее, чем обычно; возмущённое лицо друга он ставит в ряд с теми редкими моментами, когда Шоко могла ошеломить Сатору и Сугуру). Хизаши — это яркость, громкость и активность. Это убивает иногда самые последние клетки терпения Шоты и он использует свою причуду на нём и не отпускает, с садистким наслаждением наблюдая, как проклятие корчится на земле (Ямада и Ширакумо никогда не говорят ему, насколько жутко и странно выглядит, когда он смотрит в никуда и ухмыляется). Хизаши был тем, кто целью жизни поставил заставить Шоту улыбнуться (я уверен, твоя улыбка милая, Шо!; назовёшь меня так ещё раз — порадуешь теплом стол в морге, — Шота, конечно, шутил, но сокращение первого иероглифа с ощущением дыма в лёгких заставляет его хотеть ответить колкостью Сатору и бросить косой взгляд на его учеников, которые непременно творят что-то опасное и странное; вечные проблемные дети). А потом Вселенная решила одарить его большим количеством друзей, чем Иери Шоко могла бы сосчитать за раз, и в игру вступает Каяма Немури. Немури старше их на год, у неё ярко-синее глаза без намёка на стыд (она видела куда более бесстыдные), расстёгнутые четыре пуговицы на рубашке и разноцветный лак на ногтях. Шота всегда будет единственным на кого ни один из нарядов и выходок Немури никогда не срабатывали, хотя наблюдать за реакцией остальных двоих было весело. Немури любила быть такой же громкой, как и его друзья, а потому ходила шутка, что он устаёт за четверых. С поправкой на то, что он устаёт из-за них, пускай и часть его будет испытывать толику счастья, не то что бы он собирался им о таком сообщать. Именно Немури была первой, кто предположила, что он гей (никто не подтверждал), а потом через год передумала, что он асексуал (никто не отрицал), а ещё через два с чего-то решит, что он пансексуал (кто Шота такой, чтобы лишать её интриги, верно?). Они шумные, нелепые, ослепительные и от них у него ранняя хроническая мигрень. И Айзава Шота может чувствовать себя на своём месте, впервые за шестнадцать из шестнадцати лет своей жизни. Но всё рушится в середине второго курса на стажировке. И это нормально. Шота должен был быть готовым к этому. Вернее, он не должен был отвыкать. Он смотрит сквозь избитого злодея, сквозь дождь, сквозь тучи и вечер, сквозь тело одного из своих друзей с расколотым черепом — он смотрит на свои окровавленные руки, потому что он всегда будет пытаться реанимировать того, кто точно мёртв, когда все его годы медика орут ему об этом. Кажется, его забирает Хизаши или он уходит сам, он не помнит этого чётко, помнит лишь то, что той же ночью он оказался в каком-то переулке, срывая сделку с наркотой и забирая товар себе; помнит лишь, что давно, очень давно, не баловался таблетками для стопроцентного сна; помнит, что проснулся два дня спустя в лазарете UA, выспавшимся, но бесконечно уставшим. Интересно, что почувствовали остальные, когда нашли моё тело?

***

Хизаши и Немури стали, мягко говоря, жвачкой на подошве. Он любил их, правда, но сейчас ему нужно чуть больше одиночества, чем обычно. У него не было попытки суицида, каким бы печальным взглядом его не проводила Исцеляющая Девочка (чья причуда отдаётся ему тоской, горечью и улыбкой), ему просто срочно нужно было уснуть, иначе бы он никогда не вспомнил о том, что такое сон в ближайшие пару лет, он всё ещё чувствует кровь, дождь и мозговую жидкость на своих руках. Он не совсем сбегает из UA на неделю и пропадает без вести, но власти с ним не соглашаются. Он может понять почему, в конце концов, UA назначены его юридическими опекунами, а также его единственный ночлег — общежитие на территории того же кампуса. Но это не значит, что он даст себя найти. Когда ты тридцать лет живёшь в обществе, скрытым от чужих глаз, ты учишься нескольким трюкам исчезать с радаров. (Если Сугуру смог спрятаться от Сатору, то и она сможет от каких-то героев и камер). Неделя была бы более продуктивной, если бы он не варился в своих неудачах, в своём горе, в своих сожалениях и не забывал о еде. Он уверен, что ел, как минимум три раза. Но за семь дней это всё же ничтожно, особенно для все ещё растущего подросткового организма. Зато было выкурено восемь пачек не самых лучших сигарет и выпито около двенадцати банок разного спиртного, которое он сумел вытащить из автомата, путём лёгких манипуляций частицами. Он возвращается самостоятельно и, по своему мнению, выглядит не так плохо, как мог бы быть. Хизаши ловит его, хотя никто не падает, но его друг по справедливому замечанию тяжёлый, а ещё цепкий и отчаянный со слезящимися глазами, отчего он лишь добавляет этот момент в звенящую копилку сожалений. — Я думал… ты… ты тоже… — шепчет Хизаши в его плечо и читает недосказанное: что ты тоже умер. Смерть мне хорошо знакома, — Шота улыбается своей мысли, не отдавая объятий, потому что нету сил. Немури прилетает чуть немногим позже и на этот раз Шота правда падает на пол, мечтая о сне и гадая насколько выросли мешки под глазами. (Шоко просит Ю присмотреть за Оборо, где бы они не были).

***

Оказаться в кабинете директора после всего, что он натворил не было странно. Странным было то, что директором был уже откровенный не-человек, но без ярко-выраженного проклятия, так что Шота мог просто сидеть напротив и молчать. Чашки чая казались отдалённым уколом в сердце, но Шота не обращает на это внимание. Если он представит сейчас Ягу-сенсея, то подумает, что перед ним одна из его игрушек, а ему бы не хотелось проваливаться в это болото снова. Директор Незу был умён, даже слишком; у него были свои садистские наклонности, которые могли бы сравниваться с парочкой его бывших коллег-психопатов (потому что ты не можешь долго работать магом, не став безумцем на какую-то долю), и мотивы, покрытые паутиной мрака и загадок, которым он бы и в первой жизни не прикоснулся. Его нынешний директор был странным. От него можно было ожидать или отчисления, или… — Хочу, чтобы ты стал моим учеником, Айзава-кун, — сообщает Незу, глотнув ароматного чаю. Или этого. Шота не имеет вежливости даже удивиться, за что получает ухмылку собеседника, как будто тот ещё больше удостоверился в своём решении. Шота знает такой тип личности и потому вздыхает. — У меня есть вариант отказа? — Увы. Ничего такого, с чем бы он не имел дела раньше.

***

Улыбки — то, на чём он привык экономить силы. Когда ты спишь десять минут в сутки, работаешь-работаешь-и-работаешь, поглощая чёрный кофе с пятью ложками молотых зёрен на пустой желудок, не удивительно, что ты будешь выглядеть, как зомби, и переизобретёшь значения слова «усталость». (Шоко не хочет думать, что была такой же, утонув в учёбе, после того, как Годжо сказал, что убил Гёто; его глаза ничуть не лучше её собственных). Шота также экономит на движениях и порою даже на моргании, почти всегда держа глаза закрытыми и правда достав себе повязку на глаза. Ориентироваться вслепую проще, когда у тебя есть план местности в голове, а голова раскалывается намного меньше, чем с открытыми глазами. Конечно, доказать, что ты можешь читать сквозь повязку — невозможно, потому это не правда. (У неё все же нет Шести Глаз, и слава Ками!) Незу приходит, как новая и чудная страница его жизни, чью книгу он бездумно листает. Следует сказать, что безумные задания директора, логические уловки и головоломки помогли ему немного заземлиться. Но когда он оглянулся, то понял, что до выпуска остался один семестр. Туман рассеивается, и он впервые сам пришёл на крышу к одиноко обедающему Хизаши, который обычно сам его тащил есть и зачастую умолял его поесть. — Привет, — говорит Шота первым, может быть, на два миллиметра приподнимая уголки губ. Он не уверен, что за всё это время начал хоть раз диалог первым даже приветствием. Хизаши выглядит так, словно перед ним открыли двери в новый мир; счастливый светлый мир. Хизаши много плачет, много говорит, много обнимает его. Шота один раз обнял его в ответ — и это всё, что нужно.

***

Он переезжает, когда выпускается, и ему приходится поклясться своей любовью к кошкам, что он будет хотя бы раз в день списываться с Хизаши или Немури, иначе они приедут в другой город и поставят тот на уши, пока не найдут его. Шота усмехается, про себя, погружаясь в работу подпольного героизма, едва находя дорогу к своей квартире. Быть про-героем подполья — неприятно знакомое чувство. Тут больше мерзости, больше смертей и гибели невинных. Тут люди отвратительнее многих проклятий, и Шота не раз и не два сталкивается с дилеммой убийства; если он отдаёт насильников детей и невообразимо жестоких преступников на волю менее скованных линчевателей — этого никогда не было, вам никто не поверит. Линчеватели — ещё одна сложная тема для этого мира, которую он не в состоянии понять. Люди, которые хотят помогать, но не стали по каким-то причинам героями? Шота не понимает, почему по истечении пары лет не выдать им лицензию автоматически. Линчеватели есть громкие и шумные, как дневные герои, с яркими костюмами, самоуверенной ухмылкой и речью на любой случай — он видел, как эти люди съезжали со своей маски и становились менее пафосными, просто глядя на его пустое усталое выражение лица — и есть, как и ночные герои, более скрытые линчеватели. Их меньше и они злее, опаснее, тяжелее. Там истории о сломанных судьбах настолько тяжкие, что даже в теории нельзя было бы пойти законным путём. Там истории о детях, которых растили убийцами; о тех, кого продали за их причуду; о тех, кому нечего терять. За это Шота ненавидит свою работу и никогда не трогает линчевателей — за что получает репутацию человека, которому те могут доверять. Это приятно и он попытается оправдать ожидания. Если не упадёт замертво, потому что когда Шота снова останавливает и оглядывается, то понимает, что пять дней не заряжал личный телефон и что пару недель не был дома. В конце концов, он полчаса успокаивает Хизаши, вздыхает, замечая в витрине ярко-жёлтый спальный мешок и решает перестать снимать бесполезное жильё. Хизаши и Немури так и не узнали, что он два года жил на улице сам по себе. Впрочем, не самое плохое времяпровождения. В парках может быть тише, чем в картонном муравейнике.

***

Ему двадцать четыре, когда сотый, ничем непримечательный, звонок Немури почему-то отдаётся в пульсирующей голове и рассвет слепит чуть сильнее обычного. — Уверена, из тебя бы получился хороший учитель, — говорит она и ему хочется крикнуть: нет. Он был бы ужасным учителем, вечно забывающим, что у него есть проблемные дети, о которых надо заботиться, которых надо учить, защищать, оберегать от самих себя, которые могут закончить рано и внезапно на её ледяном столе для вскрытий и… Шото должен сказать «нет», это не сложно. Легче, чем убить кого-то и спрятать тело; легче, чем лишить кого-то причуды раз и навсегда, никогда не попадаясь на глаза; легче, чем признаться себе, что ты облажался со своей жизнью снова. Но он этого не говорит. И это было тридцать восьмое предложение Немури за последние сто пять дней, у него не было сна пять дней, еды трое суток, а отдыхал он… в свои шестнадцать? Да, наверное, тогда. Он не совсем понимает почему его голосовые связки предают его на пару с разумом, и он соглашается. — Я приеду.

***

Он был прав, когда сказал, что из него получится плохой учитель — и ещё хуже классный руководитель — и исключённые четырнадцать из двадцати учеников тому подтверждение. Страннее то, что Незу полностью позволяет ему это (я доверяю твоему суждению, Шота-кун, — зловеще смеётся крысоподобное существо), переводя учеников на общее образование или позволяя забрать документы для другой школы. К концу семестра их осталось четверо, на втором курсе трое и до выпуска живыми и готовыми ко всему добежали двое. Не героями света и публики, конечно.

***

За шесть лет работы он выпустил не больше одиннадцати учеников, доведя некоторых за руку до выпуска или передавая их на втором или третьем году, понимая, что для конкретно этого ученика он ничего не сможет сделать. Странное дело, что эти дети всё ещё писали ему, звонили и радовались встречами с ним — Хизаши улыбался на это каждый раз, говоря, что так любить могут только очень близкого и важного человека в их жизнях. Шота отмахнулся, как и всегда, затягиваясь в учительской у окна — необычно, но он был единственным курильщиком на всё здание. Дым приходит и уходит, тучи в этом году сгущались больше, а причуды-проклятия на чужих телах сгорбились и дрожали — дурной знак. Пепельница звучит мягко и звонко, когда её ставят рядом с ним, чёрный лак на ногтях Немури на мгновение притягивает внимание, когда она вежливо пытается отнять почти законченную сигарету. Он позволяет ей это, в её глазах беспокойство и озабоченность, он знает, что она хочет спросить: они думают, что он бросил. Что недалеко от правды, просто он не говорит им, сколько может выкурить пачек за раз и не прикасаться к ним месяцами — эти люди много о нём волнуются, в самом деле, он не хрустальный. — Следующий год будет трудным, — отвечает он, когда его никто не спрашивает; он чувствует холод даже сквозь утеплённый комбинезон. Февраль прощается с ними, скоро весна и новые лица, подающих надежды и разочаровывающих учеников. — С чего ты это взял? — по голосу Кана он знает, что тот хмурится, а Эктоплазма откидывается на спинку своего скрипучего кресла. Он не сводит взгляда с неба и чувств опасности, которое не замечает никто, кроме него. (В день её смерти было также.) — Мир становится громким, — наклоняется он в сторону стены, ветер напряжённый и пыльный, но не гулкий и не сильный. Его коллеги качают головами, хотя и обещают себе быть настороже, потому что в прошлый раз Шота предсказал землетрясение и тайфун просто поморщившись в сторону и небрежно сообщив им об этом, как будто это мелочи. Они подозревают у него вторую причуду (Бекас) или какой-то дар предсказаний (Мик). Чужие проклятия кричат так оглушительно и далеко, что ему приходится закрыть окно.

***

Когда Незу представляет им Символ Мира, когда им раскрывают секрет, равный национальной тайне, когда его друзья и коллеги поднимают челюсти с пола — Шота пристально смотрит мимо них. Тварь за спиной Всемогущего древняя. Проклятие старое и могущественное, впитавшееся по всему тело, высасывающее больше жизни и сил, чем кто-либо может понять. И Шота борется с собой, и старается сдержать выражения лица, чтобы никто, особенно Незу, не заметил ничего подозрительного. Но это, на самом деле, сложно. Он чувствует запах гнили, когда отводит взгляд, когда ему протягивает руку Яги Тошинори, а проклятье обвивает его, как вторая кожа, пульсирующая, мясистая и опасная. Он брезгует. Он старается смотреть сквозь всё это, но не выходит — потому Айзава Шота позволяет себе игнорирование и грубость в отношении героя Номер Один. Показатель, что кроме Символа Мира, никто не удивлён, разве что Мик и Немури смотрят разочаровано, Незу просит его быть дружелюбнее, а Кан ворчит о его скверном характере. Когда он поворачивается снова, проклятье смотрит на него трупными лицами с пустыми глазами семи неизвестных мертвецов. Он не сдерживается и смотрит на Символ Мира со всевозможным презрением и омерзением. (Она и раньше начинала рабочие отношения не с той ноты.)

***

Когда он вновь встречает Тошинори Яги, почти месяц спустя, тот застревает в дверях. Тошинори Яги в целом неуклюжий и неловкий человек, часто переходящий на английский язык в разговоре и любитель широких взмахов руками. Тошинори Яги — это ходячее недоразумение, как сказал бы ему на ухо гаденький голос Сатору, пока главы кланов читают свои речи молодым умам. И Шота тяжело вздыхает, не поворачиваясь на создаваемый шум, так как Символ Мира профессионально путается в своих ногах и, как он понял из ёмких ругательств, пролил на себя кофе. Мик пихает его в локоть, улыбаясь и пытаясь поднять ему настроение перед практической частью экзамена, Немури просто ухмыляется, а Незу покинул их подготавливать последние штрихи — Шота со своей стороны хочет лишь лечь в тёмное пространство между стеной и диваном в учительской и исчезнуть из бодрствующего мира хотя бы на пару часов. (Это невозможно, её всё ещё преследуют кошмары; в них есть Годжо с такой густой кровью, что она остаётся на их чёрной форме, говорящий, что Сугуру мёртв; в них есть Сугуру, чьи пальцы холодные, а улыбка нежная, и уже его одежда в её крови, а язык плетёт слова из лжи о сожалениях; в них есть мёртвые дети, десятки и сотни друзей, коллег, товарищей; где-то рядом с ней есть Оборо, и её руки в его крови, а дождь идёт и идёт, не обращая внимания не на неё, ни на её боль.) Айзава Шота с трудом может верить, что этот год может закончиться хорошо; еще меньше, чем раньше.