compañero de vida

      Лет пять назад в каком-то городе был необычайно красивый вечер. Тёплое солнце уже двигались на запад, машины изредка сигналили на сложных перекрёстках, и люди в лёгкой одежде спешно летели про тротуарам. Серые голуби срывались с плитки и садились на окна или края крыш, а также на плетение перекладин поверх мутного стекла оранжереи на самом верху узкого здания на перекрёстке.              Что делает оранжерея на крыше городского дома? Кто знает… Вероятно, необыкновенная задумка архитектора. Наверно, он хотел, чтобы солнце переливалось пестрыми бликами в стеклянных стенах оранжереи и отражалось, попадая в окна соседних домов. А может, задумка была и другой. В любом случае этим вечером там были открыты окна, ветер залетал внутрь и покидал помещение через другие окна.              Растения внутри несильно колыхались и почти беззвучно шелестели листьями. Лепестки прощались с солнцем и собирались вместе − готовились ко сну под спокойную музыку; наверно, это был джаз (хотя, может, и не он − что-то инструментальное, расслабляющее с неровным ритмом). Согласно всем традициям это был патефон, не новый, но и недостаточно старый, чтобы иметь какую-то ценность – обычный, немного потрепанный, но чистый и в рабочем состоянии. Он стоял на стопке книг в блеклых обложках, все из одного издания, и в каждой по пять сотен страниц, не меньше. Такие же книги лежали на полу между горшками, под кроватью, на кофейном столике и под ним, парочка валялась на кресле.       Ещё одна книга лежала на узком диване со светло-серой грубой обивкой. В отличие от всех остальных книг, эта была раскрыта ближе к концу, в ней лежал простой карандаш, который не давал странице перелистнуться при порывах ветра. А ещё на ней лежали крошки от печенья. Домашнего, самодельного, сладкого и, самое главное, свежего, ещё горячего. Это печенье лежало в простой матовой миске, накрытой чистым полотенцем. Иногда это полотенце приподнималось, и бледная рука вытаскивала пару печений. Хозяин этой руки возвращался в исходное положение: ложился спиной на подушки у ручки дивана, щурился от бьющих в лицо лучей заходящего солнца и отдавал одно печенье своему спутнику, забирая у него чашку чая. Тот, в свою очередь, натягивал выше колючий плед и падал обратно в горячие объятья.       Вот такой вот уютный вечер. Тёплый, несмотря на холодящий ветерок и уходящее лето, тёплый из-за горячего чая и пряного печенья, коричневого шерстяного пледа, из-за размеренного теплого дыхания, оседающего на ключицах и спокойного стука родного сердца прямо под твоим. Тяжёлая рука на лопатках и медленные поцелуи в висок тоже согревали.       Солнце на прощание мазало по потолку рыжими лучами, а под окнами зажигались фонари и затихал город. В такой тишине ясно звучали даже шорохи, поэтому звон разбившейся чашки так сильно оцарапал слух, прошёлся дрожью по коже и заставил оба сердца на секунду замереть. Звон породил ещё большую тишину, но всего на мгновение. Воздух начал наполняться лёгким и очень тихим смехом, руки медленно поползли по ткани домашней одежды, губы, едва касаясь шеи, переместились на подбородок. Переместились, чтобы смеяться в любимые губы и улыбаться между невинными рваными поцелуями, чтобы шумно выдыхать и снова целовать.       Надо собрать осколки, но не до этого. Невозможно оторваться, когда он так близко, его руки поглаживают скулы и спешно закрываются в твои волосы, его поцелуи бегут от уголка губ к уху, его голос смеётся, когда слышно, что он выдыхает с улыбкой, чтобы снова вдохнуть твой запах, когда он отстраняется, только чтобы смотреть в твои глаза, смотреть и жаться ближе.       Кажется, ничто не могло помешать... И правда, ничто и не помешало. Раздался неуверенный хруст, и, к счастью, ничье сердце не треснуло в тот момент. Снова хруст, требовательнее. Так сложно отвлечься, но все же один взгляд соскальзывает в сторону и непременно тянет за собой и второй.       Темно. В слабом свете с улицы было видно, как волнуется шерсть на спине у крохотного зверька. Тонкие мокрые лапы, осколки, застрявшие в густой шубке, и любопытно блестящие глаза. Я подскажу вам: это была лиса. Даже в полумраке узнавался этот силуэт.       Надо встать. Надо вылезти из-под теплого пледа и из мягких рук, закрыть ока и включить свет.       Не знаю, какие звуки были в этой оранжерее той ночью, ведь пластинка к тому моменту уже остановилась. Возможно, лисица тявкала, возможно, рычала от испуга. Хотя, что могло её напугать..? Но рычать она всё же могла, осколки всё так же были рассыпаны по полу, и в лисьей шерсти тоже были кусочки. Возможно, эти двое говорили с лисицей, успокаивали, пока готовили ей постель, убирая законченные книги с кресла, и застилая сиденье цветастой простынью. Возможно, лисица сопела во сне и скребла лапой по обивке. Возможно, в оранжерее звучали глупые разговоры ни о чём, тихие признания и такой же тихий смех. Возможно, поцелуи той ночью не были такими тихими. Кто знает...       Известно лишь, что на утро было абсолютно тихо. В городе мало деревьев, поэтому певчим птицам негде щебетать. Там были голуби, но даже они ворковали как-то особенно тихо. С края кровати немного свисала рука, прохладная сверху, как и воздух вокру,г и с тёплой ото сна ладонью.