Раздражаешь
4 мая 2021 г., 01:55
У Феликса сумка, потрёпанная временем: ремешки на ней натёрлись и держались лишь на добром слове. Внутри всегда беспорядочно лежат все необходимые и не очень вещи. В отдельном кармашке на постоянной основе хранится упаковка недешёвых пластырей, именно тех, что с пупырками, которые ещё ранкам дышать позволяют, а вместе с ними и жвачки различных вкусов и форм. Небрежно в углу покоится тестер Hugo Boss. Рядом расположились заточенные до острых наконечников карандаши. Кажется, будто ими собираются не писать, а протыкать глазные яблоки педагогов. Блондин соврёт, если скажет, что эта мысль не блуждает крысой по тёмным углам его больного сознания. Из чёрной папки вываливаются ободранные файлы, в которых пожелтевшие партитуры отбывают свой срок. Неизвестно, сколько ещё они там пробудут и когда уже юноша соизволит купить новое хранилище для бедных нот. В гордом одиночестве пребывает карамельный бальзам для губ, который по совместительству служил ему и хайлайтером, и гелем для волос. Жизнь студента музыкального училища обязывала идти на крайние меры.
В актовом зале царит убаюкивающий полумрак, лишь один софит направлен на центр сцены, где древнее фортепиано изнывало под чужими чуткими прикосновениями. Клавиши податливо опускаются, когда по ним проходят шершавые подушечки пальцев. Деревянные молотки бьют по струнам, воспроизводя нужные звуки. Педаль поддаётся не всегда — необходимо нажимать напористее и с большей агрессией. Феликс готов растаять, когда он плавно переходит к полифонической части произведения, в котором будто двое любовников вцепились друг в друга, не желая отступать. Реплики, что на октаву выше, звучат всё напористее, и Ли всем телом наваливается на правую руку, буквально вдалбливая бедные клавиши.
— Смотри, не кончи от такого напряжения.
Приторный голос сливается в одно-единое с мелодией и так прекрасно вписывается в нижнюю реплику, что на мгновение Феликс слепо верит в то, что фраза звучала исключительно у него в голове. Но к сожалению, после следуют лёгкие шаги по деревянному покрытию сцены. Доски жалобно скрипят под чужим весом, а кое-где даже прогибаются. На присутствие незваного, но ожидаемого гостя Ликс лишь цокает языком да глаза показушно закатывает, всем видом демонстрируя нарастающую недоброжелательность. Новоприбывший подходит сзади и какое-то время наблюдает за действиями младшего, всматривается в каждый сантиметр тела и запоминает все изгибы рук пианиста, что тот делал, пока доигрывал четырнадцатую сонату Бетховена. Столь очевидная селекция произведения заставляет гостя издать короткий смешок, снова отвлекая Ли от процесса. Последний клянётся, что, как только закончит, оставит на смазливом личике отпечаток ладони.
Последняя часть — нарастающая репетиция полифонии, в которой будто бы решается конфликт тех двух горе-любовников, где они расстаются и покидают друг друга раз и навсегда. Но тут чужие узловатые и кривые пальцы резко проходят по парочке клавиш в нижней октаве, срывая весь финал.
— Ебучий Хван Хёнджин, тебе давно ноги не ломали? — с явной угрозой произносит пианист, толкнувшись ногой о пол для разворота на скамейке. Он не ожидал, что старший будет настолько рядом. Тот находился в непозволительной близости для обычных коллег, и Ли мысленно карает себя за свою же отдачу игре: чем больше погружаешься в музыку, тем менее чутким становишься к тому, что тебя окружает. Хван всё ещё не убрал руку с несчастного инструмента, а лишь добавил вторую, заключая Ликса в барьер из собственных конечностей.
— Слишком трагичный финал, чтобы дать ему случиться. По крайней мере, сегодня. — И Хёнджин звучит хоть и приторно до нервного тика, но приятно до усрачки, что веснушчатый готов прерывать все свои концерты ради этого блядского голоса. Смысл слов доходит моментально, вызывая одновременно облегчение и страх. Всё хорошее однажды кончается. Но не сегодня.
Стоять в такой позе явно неудобно. Фел замечает напряжённые мышцы на кистях скрипача и резко встаёт с нагретого стула, передвигая его ближе к инструменту, чтобы свободно можно было опереться спиной. Он усаживает старшего на него, а сам молчаливо подходит к кинутой в спешке сумке. Магнит на застёжке давно ослаб: одно неверное движение — оттуда всё вывалится. Долго в своём барахле он не роется, сразу же достав всё необходимое. Оказавшись перед Хёнджином, Ли кидает на клавиатуру пластыри, вытягивая салфетку из пачки. Хван прекрасно знает, что должен сейчас делать, однако до конца остаётся неподвижным, лисьим прищуром обводя низкую фигуру. На чужое бездействие Феликс реагирует недовольством.
— Тебе, блять, специальное приглашение нужно или твои мазохистские наклонности настолько усилились, что теперь мозоли не лечим? — Пухлые губы его недособеседника расплываются в ухмылке. Мгновение — Феликса хватают за кисть и с рывком тянут на себя. Младший приземляется на чужие бёдра, пока Хёнджин едва заметно улыбается. — Если мы упадём, клянусь, я в тебя плюну.
— Я буду с нетерпением этого ждать. Плюнь, но желательно с языком и в рот. — На такое откровение австралиец лишь закатывает глаза. Кажется, скоро нерв просто защемит, что он так и останется с ними во внутренней стороне.
После Хван угомонился. Он послушно протягивает левую руку, на которой свежие мозоли прорвались на месте старых. В который раз Ликс благодарит судьбу за то, что не выбрал специальностью скрипку. Младший аккуратно и уже привычными действиями чистит ранки антибактериальными салфетками под недовольное пыхтение Хёнджина. Феликс понимал, что ощущения явно не самые приятные, поэтому язвить не стал, продолжая с неподдельной заботой лечить это недоразумение. Скрипачу становится скучно: он ничем не может занять себя, кроме разглядывания маленького чуда перед ним, у которого душа огромная и добрая, а язык будто в мешок с помоями окунули. Джин чуть наклоняет голову и припадает губами к чужому виску. От волос Ли исходит терпкий карамельный запах: он снова их закрепил бальзамом. От неожиданности Фел чуть салфетку не роняет, мельком поднимая взгляд. У Хвана глаза закрыты, но парень чувствует на себе чужой взор и лишь продолжает обсыпать чужое лицо беспорядочными поцелуями. Мелкие, тёплые и уютные — это лучшее плацебо Феликса от всех проблем. Последний продолжает работу, а после тянется к упаковке с пластырями, вытаскивая оттуда три. Он с крайней осторожностью стягивает плёночку с первого и клеит на мозоль, находящуюся на безымянном пальце. Хёнджин всё никак не угомонится, спускаясь губами по линии челюсти, а после и вовсе до шеи доходит, бесцеремонно обсыпая её чмоками.
— Блять, Хёнджин, у тебя шило в жопе заиграло? — Басистый тон приятной истомой разливается по телу скрипача, и тот готов поклясться: будь они дома, в их общей однушке, то обязательно заставил бы этого мальца как следует извиниться за столь дерзкое обращение. Однако сейчас они, уставшие после репетиций и утомлённые монотонными лекциями от педагогов, лишь утопают в ласке. Оставив последние поцелуи на медной шее, Хван принимает вертикальную позицию. Ликс закончил с пластырями.
— Моя любимая медсестричка, — протягивает с еле слышимой издёвкой старший, пока мальчик напротив неестественно выгибает бровь и спешит встать с чужих бёдер. — Куда? Плати аренду. — И на непонимающий взгляд Ликса Хван наклоняется к нему, блеснув чернильными глазами. — Я пустил тебя на бёдра, и ты занял их не на малое время, так что, будь добр, плати.
От такого ребячества Феликс не знает, что делать: стукнуть себя по голове ладонью, снова задаваясь вопросом: «Нахуй ты вообще всё ещё с ним живёшь?» — или же умилительно улыбнуться. Вторая версия куда более годится для данной ситуации — его губы расцветают в тёплой улыбке. Ладони пианиста обхватывают чужое лицо, мимолётно поглаживая щёки большими пальцами. В душе Хёнджин уже успел умереть от такой нежности. Их губы сливаются воедино. Никто не берёт на себя инициативу — они лишь лениво целуются с еле слышимым характерным звуком.
Если было бы возможно, оба продлили бы этот момент до бесконечности, даже больше. Однако дома ждёт недописанная мелодия собственного сочинения Хвана, недоработанный ансамбль этих двоих и тёплая кровать, в которую они завалятся, как только дойдут домой.
Они не горе-любовники из четырнадцатой сонаты Бетховена. Они — Хёнджин и Феликс, которые столь удачно встретились на первом курсе музыкального училища и терпели друг друга до третьего. Скрипач даёт слово себе и пианисту, что потерпит ещё столько, сколько позволит им судьба.
