Музыка

Наш герой поступил в музыкальное учреждение в слишком позднем возрасте: его пальцы с годами огрубели, слух не был тонок, владение собственным телом не всегда могло поддаться разуму. Но он пошёл. Ему нравились белые клавиши, острые и мягкие ноты, уносящие мысли, расслабляющие. Одно нажатие запускало целую цепочку действий в корпусе фортепиано, по итогу извлекая глянцевый, приятный и по-своему эмоциональный звук. Нашему герою всегда казалось, что ноты имеют эмоции, но они зависят от самого музыканта, а не звука: он может извлечь отрывистые, чуть грубоватые, мраморные звуки нон-легато, или совершенно другие, плавные – легато, переливающееся, как волны в лунном свете, гармоничные, как когда ты поглощён чтением книги, и слова без остановки так легко порхают в разуме; но если исполняющий раззодорен, на взводе, зол или возбуждён, то он играет звонкое, острое стаккато. Все эти слияния в музыке творят картины не хуже великих художников, только это картины слуха. Как для писателя опора – это душа, как для гурмана – вкус, как для парфюмера – обоняние, а для священника – вера, так и музыкант вкладывает все чувства в слух и в звуки. Предподаватели были по началу скептичны к новому ученику, но всё быстро изменилось с того момента, как он начал схватывать всё на лету, усердно учиться и заниматься, но в возрасте четырнадцати лет, когда большинство учащихся с самой начальной школы дружат с инструментами, сложно наверстать и освоить всё в короткие сроки. В самом деле было завидно тем, кто играет с детства, но в то же время видишь их недовольство, их усталость во взгляде, ведь их отправили родители, а не они сами сделали выбор быть музыкантами, некоторые, думаю, были бы даже не против уйти, бросить инструмент, но они чувствуют на себе груз навязанной ответственности и обязательства за годы учёбы в заведении. Мало, кто решится и решается поступать в позднем возрасте, а после десяти-двенадцати лет уже действительно поздно. Нотная грамота была по началу очень сложна, но, начав с азов, постепенно удалось перейти на одну обучающую программу со сверстниками, но лучшим он не был, – наоборот он не преуспевал и абсолютно не понимал музыкальные диктанты: такты, тональность, знаки... голова закипала от напряжённых попыток распознать хоть что-нибудь из услышанного. Но с инструментом юноша был един, со стороны казалось, что запечатлев эту картину на холсте, любой художник невольно пустил бы слезу. Его тело синхронизировалось со звуками, взгляд сиял так, что энтузиазм ученика распространялся на всех слушателей, а слушателей сейчас было пятеро. Он сдавал годовой экзамен по фортепиано, комиссия состояла из предподавателей по сольфеджио, по специальности, директора школы и двух непредвзятых учителей иных инструментов. Мелодия была ритмична, строга к исполнению: во время игры нельзя вольничать и изменять протяжённость нот; всё произведение игралось с холодным умом и отточенными движениями пальцев. Звучат последние два такта и громкий аккорд завершает произведение. – Твои успехи поражают, Эд, немногие смогли бы так освоить инструмент за два года, – с некоторой оценивающей задумчивостью начала директриса, – у тебя яркое будущее как музыканта. Первые слова подогрели приятное довольство собой, парень, – не хочу лукавить, – залился гордостью, но не надолго. Артист... хм. Он никогда на самом деле не представлял себе роль музыканта, выступающего на сцене, радующего людей и путешествующего по городам, миру. Эту роль на себе было странно представлять. Это известность в интересующихся кругах людей, это полная отдача себя, это стойкость перед критикой и... это пугает. Каковы в целом шансы стать стоящим пианистом? Насколько это возможно? Мимолётные размышления прерывает второй голос. – На самом деле ещё чувствуется грубость пальцев, и всё же ты менял громкость, которая должна быть одинаковой; последний такт должен заканчивать игру, а не оставлять чувство незавершённости. Эта пьеса очень точна, и я восхищена тем, что ты не побоялся её освоить. Я ставлю тебе семь баллов, — объявила наставница Эдисона. Никто из остальных не возражал оценке, на этом и сошлись. Он вышел из зала в глубокой задумчивости. Чего он хочет, закончив здесь учёбу? Точно не славы и концертов. Почему? Какая-то мысль постоянно ускользала из его внутреннего разговора, что-то мелькало и сразу же забывалось, позволяя неизведанному страху заколоть в груди. С этого дня начались каникулы, последний отчёт в старшей и музыкальной школах были сданы. На улице стоял предыюньский зной. Эд, тупо глядя на ноты нового вальса, сидел в некоторой растерянности: было тяжело заставить себя опустить руки на клавиатуру инструмента, в целом было трудно сдвинуться с места, моргнуть или сделать глубокий вздох, чтобы вывести себя из этого состояния. Он и сам не осонавал что находится в таком положении уже минут пятнадцать. Наконец судорожно выдохнув, Эд опустил крышку фортепиано, сложил на корпус инструмента ноты. Совсем нет настроения играть. Это странное ощущение опустошённости продолжало появляться после упоминания о музыке. Инструмент покрылся тонким слоем пыли: к нему не прикасались уже пятеро суток. И всё та же мысль терялась на подкорке сознания. Что есть для меня музыка? Что... что же? Это было импульсивное решение пойти туда, где тебя не ждут, и завоевать уважение настоящих работников исскуства, по сути являясь дилетантом в области творчества. Парень начинал винить себя в этом. Ведь, правда, что же ещё могло удерживать его в том учреждении. Все, с кем тот был знаком оттуда, поражались целеустремлённости юноши и, ох, как же это льстило. Никто бы не признал такого эгоиста на сцене. Не-а, нет. "Как только раньше я об этом не подумал?" – рассуждал он, – "как я подл и самовлюблён, моё существо не в праве нести в люди такое прекрасное творчество с испорченной начинкой". Так он и решил уйти из музыки. Летом, как и обычные школы, музыкальная не работала в учебном режиме, но некоторые предподаватели вели платные курсы для любителей. Отчасти сомневаясь в своём решении, Эд договорился встретиться со своим предподавателем по дирижированию. Его звали Марк Гордон, на вид не старше сорока лет, с приятным выражением лица и спокойным вглядом, у Марка был высокий лоб и на солнце виднелась его мелкая небрежная щетина, когда он улыбался или же о чем-то глубоко задумывался, на переносице появлялась забавная складка. Сейчас он улыбался, встречая ученика, начав говорить первым. – Здравствуй, Эди, – он всегда каверкал все имена на детско-ласковый манер, – ты отлично отыгрался на экзамене. Что привело тебя ко мне? – голос его был как всегда спокоен, одним своим видом учитель мог расположить к себе, заставить довериться, не ожидая осуждения со своей стороны; лучи солнца попадали в комнату с западного окна, под ними Марк словно сиял, его выражение лица было лишком ласковым и добрым, что у мальчика какое-то тяжёлое чувство глухо отдалось в груди. Эд всегда замечал, как дирижёр вкладывался в игру, управлял и контролировал оркестры, поддерживал каждый такт; он слышал, как мужчина играет на виолончели; и весь этот образ учителя на пару секунд заставил колебаться, но Эд снова взял себя в руки и заговорил: – Здравствуйте, Мистер Гордон, я хочу уйти из музыки, – слова с лёгкостью были признаны. Словно освободившись от цепей, приятное чувство разлилось в теле, озвучив то, что терзало мысли мальчика уже долгое время, но непоколебимое и нечитаемое выражение лица музыканта очень смутило, и в момент парень растерял всю свою уверенность, потупив глаза в пол. С минуту продолжалась тишина, учитель обдумывал какую-то мысль, и, уже открыв рот, чтобы заговорить, – передумал. Немного помолчав, он вернул себе спокойный взгляд и пару раз стукнул пяткой по полу, привлекая к себе внимание. – Эди, я знаю, что ты сделаешь правильный выбор, главное не забывай зачем ты был здесь с самого начала. Ты никогда не говорил, почему ты решил пойти в музыку, но в столь сложное мастерство не всякий сунется, знаешь? – Да, я... – Эд резко запнулся, нахмурившись, и, словно взвешивая что-то в уме несколько секунд, резко зашагал к двери, – спасибо вам, извините, что потревожил, – небрежно кинул ученик и исчез в коридоре. Прибежав домой, парень сбросил пиджак и отправился за тряпкой. Он протёр пыль с инструмента и неслышно приоткрыл крышку. Эд действовал так осторожно, так медленно, словно ухаживая за хрупким, маленьким младенцем. И вот, – пальцы повисли над клавишами, механически готовясь взять аккорд. Тишина ожидала своего изгнания, все вещи в комнате будто затаили дыхание, наблюдая за парнем. Ноты с уверенностью зазвучали из корпуса инструмента, звуки разрезáли предыдущее молчание, и всё встало на свои места. Плавный лёгкий концерт прозвучал непринуждённо и легко. Один раз. Два. Эд с закрытыми глазами проигрывал одну и ту же композицию в третий раз, ощущая необычайное спокойствие и комфорт, какое ощущает каждый, кто находится на _своём_ месте. 《Вот зачем я играю》, – подумал он.