Вороново крыло.

      По мрачному тусклому городу разъежали последние автобусы, в которых люди спешили домой. Слабо горели последние фонари, освещая редким прохожим путь. Автомобилей уже не было: все, кто хотел, уже были у себя. Шли по переулкам компании, которым не улыбнулась удача попасть на последние рейсы ржавых трамваев. Город постепенно затихал. Последние фонари гасли, и в небольших окнах тоже тушили свет. Над тихим и уже безлюдным городом уже сгущались сумерки. Ни одного луча света не было. Всё затянулось под тяжёлыми облаками, из-за которых не было видно даже обрывка ночного неба. Постепенно вкрадывался серый туман, превращая городишко в блеклый, серый лабиринт из многоэтажек, в котором, казалось бы, чуть поклюёшь носом и потеряешься навсегда. А с его обитателями — мирными и беззащитным жителям — знакомиться и вовсе не хотелось — приветливостью они не отличались. Скорее всего, они будут последними, кого увидит несчастный. Полиция тут бессильна. Ведь утром ни тумана, ни опасных обитателей, ни бедняги нет.       Возможно, то и было причиной уезда жителей из этого места. Каждая семья, потерявшая своего родного и близкого человека, не смогла смириться с такой, по их мнению, вопиющей ленью и нежеланием трудиться во имя справедливости государственного органа. Однако не все могли позволить покинуть его. Те счастливчики, которых были рады принять родственники из других городов нашей необъятной страны, уезжали настолько быстро, насколько могли, оставляя свои квартиры. А тем, кто оставить это место не мог, оставалось только приезжать домой не раньше девяти и дрожать от страха, пробирающего до самых костей.       Сидя на самой высокой точке небольшого города, которое недоступно обычным людям, молодой парень делал лишь небольшие штрихи на уже потертой от большого количества исправлений, местами дырявой бумаге. Находиться вне дома, а тем более бродить по улицам в такое время было весьма жутко из-за атмосферы подступающей угрозы. Но больше боялись всякие несчастные, по каким-то причинам оставшиеся допоздна на работе пьяниц, и подозрительных людей в полностью чёрной одежде.       Однако, в отличие от всех, он совсем не боялся оставаться один на один с ночью, а наоборот любил это время. Тишина и покой. Город в полном спокойствии. Юноша непонаслышке знал, насколько ценен этот момент. Ведь часа два или три и вся эта магия разрушится. И начнут проезжать редкие машины, а трамваи снова начнут свой путь. — Нужно торопиться, — недовольно прошипел парень, делая последние штрихи на бумаге. Когда работа была закончена, а инструменты спрятаны в тайник, парень упал со здания прямо в ту самую темноту города. Никто бы не пережил такого падения. У самого асфальта он вспорхнул в небо своими вороньими крыльями и взмыл в небо. Пролетев так в образе ворона в нужное место, которое никогда не было наполнено огормоным количеством людей, он обратился в человеческий образ обычного подростка. Чёрные волосы, зачёсанные назад, голубые глаза. Нос был прямой, словно клювий, за что часто дразнили его в школьные годы. Губы и без того тонкие он часто любил поджимать. От этой привычки он так и не смог избавиться. Одет был во всё тёмное, так вероятность, что его заметят в ночи и тумане, была куда меньше. Хотя чёрная одежда часто контрастировала с его бледной кожей.       Лишь утром, гуляя уже по ожившему городу, он возвращался к своей каморке, которую называл своим домом. Она, конечно, не была элитной квартирой в центре города, а лишь жалкой квартиркой на краю, но ей он был доволен. Квартира-студия, которая нуждалась в капитальном ремонте теперь была его единственным безопасным пространством после того, как он съехал от родителей. — Блять! — воскликнул он, глядя на свои едва новые кроссовки, — Всего пару недель назад купил же! На его крики обернулись не только мамочки, сидящие на лавочке детской площадки, но и их детки, играя в не то солдатиков, не то в просто целясь грязью друг в друга. — Эй, подонок! Ты ещё громче сказать не мог? Тут дети вообще-то! — кричала ему вслед через чур агрессивная дамочка, держащая сигарету в руках. — А они итак всё знают. Я их ничему новому не научил, — лишь тихо пробубнил себе под нос парень, удаляясь под ещё более матёрые крики мамаши, — не повезло тебе, парниша, с матерью, не повезло. Свернув за угол, он оказался между гаражами и подъездами одинаковых и серых хрущёвок. Днём находится тут было более безопасно, чем под вечер, когда выходили ночные обитатели района. Спокойно идя под осеннний плэйлист, подходящий под общую обстановку, он почти оказался у дома, но давний и знакомый голос заставил его остановиться у самого подъезда. —Эй, Влад! — послышалось у него за спиной. Это был Никита — рыжеволосый парень, с сине-голубыми глазами и своей улыбкой. Ей он не раз очаровывал девушек с первого взгляда, но не обращал на них особого внимания. Он и Влад никогда не были сосредоточены на своих одноклассницах, а после одногруппницах. Всю свою юность, и себя в целом, посвятили искусству. С ним Влад познакомился ещё в художественной школе, будучи детьми, — слышал, ты маленьким деткам преподал урок русского языка? — Некит, привет. Я не собирался, просто, — тут он сделал небольшую паузу, отводя взгляд на свои кроссовки. — Ясно, — ухмыльнулся Никита, — ну, ничего, сейчас зайдём к тебе, постираешь, как новые будут!       Каждый бы на месте Влада немного оторопел от наглости и навязчивости парня, но он уже к этому привык, и ничего не оставалось, как зайти домой вместе. В квартире ничего не менялось: блеклые желтые обои с незамысловатыми узорами на стенах, бычки сигарет на подоконнике на кухне и коробки лапши быстрого приготовления никому неизвестной фирмы. Лишь холсты, лежащие в каждому углу, краски и пару кистей на столе отличали дом Влада от остальных хрущёвок. Обычная студия размером со спичечный коробок. Впрочем, даже она иногда была не по карману. — Да, брат, у тебя всё не меняется. Как был срач до моего ухода, так и после. И надо было тебе так рано из домашнего гнезда вылетать? — А что, мне на шее у родителей до их гробовой доски ютиться? — недовольно пробурчал в ответ Влад себе под нос. — Ой, ладно, тебе только восемнадцать стукнуло! Только-только! Что, сразу надо было выезжать? А теперь, смотри, ты еле-еле концы с концами сводишь, одними сролтонами питаешься! Это не дело, брат. Надо было подождать хоть! —Надо было, — саркастично повторял Влад в ответ, — может, я так и хотел! Мне пространство нужно! Вот напишу ещё парочку картин! Вот тогда-то! Только красок надо ещё купить! И тогда, тогда точно деньги будут! И с хозяйкой расплачусь, и родителям помогу! — Ой, дурак, дурак, ты. Где же ты деньги на краски возьмёшь? — Так говоришь, будто в этой дыре совсем работы нет, — отвечал парень, раздумывая над вакансиями, — может, маляр? — Шутишь? С их копейками ты не то, что купишь кисти, ты даже квартиру не оплатишь, — нахмурил брови его друг, — надо что-то прибыльнее. — Может, кому-то картину продать? Счастье попытать? — Ещё лучше. Кризис в стране, людям есть нечего, а они твои порисульки будут брать! Насмешил! — Знаешь что? — руки Влада начали сжиматься в кулаки, а сам он сдвинул брови. По его мимике Никита уже понимал, что это был удар ниже его достоинства, и уже было хотел извиниться, но ему не дали даже начать, едва он открыл рот, — я трачу всё своё время на это, деньги, и свою душу. Я вкладываюсь в каждый, мать его, штрих. И это для того, чтобы какой-то мудак назвал их жалкими порисульками? — Брат, подожди, давай не будем ругаться, — несмотря на обидные слова своего приятеля, Никита понимал, что его слова были ошибкой, — извини, я не знал, что ты так серьёзно к ним относишься. Больше слова про них плохого не скажу, — он шептал, словно убаюкивал Влада, который вот-вот был готов ударить. И постепенно это начинало давать плоды, Никита видел, как парень аккуратно разжимал кулаки, готовые к драке, и лицо его становилось спокойнее. Лишь неподвластные ему движения лица выдавали гнев. — Хорошо, но будь уважительнее. Настоятельно рекомендую, — тихо проговаривал отдельное слово Влад, идя к холодильнику за небольшой бутылкой хмельного напитка. Наливая его себе в стакан, он продолжал разговор, как ни в чём не бывало, — итак, какие ещё варианты? Учитель рисования? Вести занятия про это всё, — он обвёл рукой комнату и сделал глоток, — на дому? — А неплохо, на самом деле. Сделаешь чуть-чуть дешевле, чем в нашей художке, и всё будет прекрасно!        Уже вечером, Влад начал рисовать листовки вместе со своим другом. Небольшие кусочки не самой хорошей по качеству бумаги с контактами были готовы. И уже ранним утром аккуратно развешаны лично им же по всему городу: от фонарных столбов и автобусных остановок до зашарпанных подъездов.        Однако, всё было не так просто. Никто не хотел платить деньги, даже небольшие неизвестному человеку. И к главному герою уже начинало подходить отчаяние, желание сорвать ненавистные листовки, половину которых уже были порваны детьми и прохожими.       Постепенно проходило время. У него уже не было сил сдерживать свою злость. Вечно голодный, ведь всё последнее он по привычке потратил на кисти. Вечно в холодильнике только снег, который Влад на полном серьёзе собирался есть. Вечно злая хозяйка, требовавшая квартплату за последние месяца три. Все его учебники и тетради покрывались толстым слоем пыли, как и его кисти и холсты: ни рисовать, ни учиться не мог — не было сил. Все сны были только о наваристых супах и горячих и невероятно вкусных блюдах, поэтому и сна он остерегался. Парень уже был на грани между прыжком с высоты и истощением.       И никто не знал, как бы закончилась его жизнь, если бы не один звонок ранним утром. Это был женский и утонченный голос, задавший вопросы по поводу уроков рисования. Назвав адрес, девушка завершила звонок. И даже дом, находившийся в другом конце города, в самом неблагополучном районе, юношу не страшил. Только едва настораживал. На такой случай у него был только кухонный тесак, но и тот туповат. Делать было нечего, Влад рискнул идти туда один, лишь предупредив Никиту звонить полиции, если его не будет больше нескольких дней, и не будет возможности связаться.