Никакого разврата, кроме поцелуев в подсобке

«тецуро»

его имя сладким соком стекало с губ

и пахло вишней.*

      — Эм, Тетсу-       Шоё рвано вдыхает, когда Куроо подхватывает его под бёдра и усаживает на парту, а кучку тряпок, которые Хината должен был принести в класс для уборки, выхватывает из рук и бросает куда-то себе за спину. Ведро на полу с какими-то зазвеневшими стекляшками случайно отпинывается в сторону ногой третьегодки.       — Мне нужно идти дежурить, — смеётся Хината и уворачивается в сторону лицом и немного телом, не давая старшему поцеловать себя, и кладёт ладони тому на плечи. Куроо секунду смотрит серьёзно, а затем хитро ухмыляется, проводит руками по талии и спине первогодки вверх, почти задирая жилетку и заставляя Шоё невольно выпрямить-выгнуть спину.       — Тетсу, — почти осуждающе выдыхает с закрытыми глазами Хината — и смотрит на другого парня, чтобы молчаливо передать всю свою серьёзность, но выходит совсем иначе: взгляд напротив опьяняет. Шоё замирает, облизывает пересохшие губы, а от того, как Куроо прослеживает этот жест и затем смотрит на него в упор, щёки начинают гореть.       — Меня будут искать… — продолжает отпираться Шоё, но нет никакой силы в этих словах: они сказаны, скорее, так, просто для галочки. Куроо это подмечает — в интонации, громкости голоса, в потемневших глазах — и увереннее утыкается носом в чужую шею и проводит по ней вверх.       — А мы ненадолго, — говорит он, обжигая кожу дыханием и ухмыляясь.       Врёт, конечно же.

***

      Хината с малых лет знаком с Куроо и Козуме — живут они соседями, всё детство играют вместе в волейбол и приставку. Начальная, средняя, а теперь и старшая школа — всё бок о бок, всё заодно. Когда Куроо предложил вступить в волейбольный клуб, то Шоё, который по натуре своей был гиперактивной и яркой личностью, несколько дней подряд приходил к Кенме домой по вечерам и тратил несколько часов, чтобы уговорить его согласиться. Не то чтобы Кенме была так отвратна мысль о том, чтобы играть с друзьями в клубе — просто «Шоё очень забавный, когда дуется» тихо признался как-то он Куроо в некое оправдание своего долгого согласия. Конечно, хмыкнул про себя тогда Тетсуро, кому не понравится, когда Хината столько времени уделяет только ему одному.       На самом деле, Куроо никогда не задумывался о своих друзьях как о парнях. Ками, да он как-то не задумывался о том, нравятся ли ему парни вообще — общества друзей и волейбольного клуба было достаточно, чтобы занять все мысли Тетсуро. Тренировки, тренировки, тренировочные матчи, учёба — всё вертелось, кружилось, и Куроо кружился вместе с тем, живя мгновениями. Живя настоящим, не зацикливаясь на прошлом и не строя нудно-чётких планов на будущее. Если хотел что-то сделать — он делал. И всё было прекрасно, ему всего доставало.       Пока в один момент его не достали внезапные собственные мысли.       Шоё был младше его на два, а Кенмы — на один год, поэтому Тетсуро заканчивал уже третьегодкой, когда самый младший их друг присоединился к ним в старшей школе.       — Я так давно хотел оказаться с вами в одной команде! — восторженно и слишком громко. Хината широко улыбается, краснея щёками, когда стоит с другими первогодками перед волейбольной командой Некомы. На его слова также восторженно отзывается Лев, — долговязый полу-русский полу-японец, — поворачивается к нему и сжимает ладони в кулаки перед собой. Хината яростно ему кивает, отвечая не меньшим энтузиазмом. Глаза горят у обоих. Куроо ухмыляется и смотрит на Шоё снисходительно-ласково: он правда скучал по их совместным играм в команде.       Хината — либеро. Он раздумывает над тем, чтобы посвятить всего себя волейболу, хотя это ещё не решено окончательно, но то, что за своих сокомандников будет стоять горой — это он знает точно. И каждая команда, в которой и с которой он играл, это тоже знает.       Только вот Тетсуро за все эти три года об этом как-то забыл. Из-за учёбы и собственных тренировок как-то не было времени по-настоящему сыграть вместе, а попадать на матчи друг друга было непросто, благодаря неумолимым графикам. Поэтому, когда он во время тренировочного матча, на который для тренировки молодняка вместо Яку поставили Хинату, бросает взгляд назад, за спину, куда летит мяч — то время будто останавливается. Куроо видит Шоё: как он отпрыгивает в сторону, вытягиваясь во весь рост, выгибаясь и поднимая мяч одной рукой, а затем падает, под инерцией ещё проезжается по полу, но тут же подскакивает и вновь возвращается на место.       «Отлично прикрыл!»       Голоса сокомандников звучат гулко, фоново, в груди бешено бьётся сердце, тяжёлое дыхание из-за быстрой игры почти отвлекает, но Тетсуро чётко помнит этот момент: как они забивают с поднятого Хинатой мяча последний удар и выигрывают второй сет. Помнит Шоё: взмокшего, с приоткрытым ртом, с напряжённым, ещё не осмысливающим победу взглядом, готового и дальше прикрывать тыл. Такого маленького (не говорите ему) и воинственного. Красивого.       И когда он успел так вырасти?..

***

      Кто бы что ни говорил, это Хината первый полез к нему, Куроо, целоваться.       Из-за разного возраста и, соответственно, программы и загруженности, им не всегда получалось собраться всем троим вместе. Иногда Шоё и Кенма засиживались у Козуме за приставкой, пока Тетсуро готовился к выпускным экзаменам, что уже не за горами. Иногда Хината сетовал на то, что родственники приехали так не вовремя, и Куроо с Козуме устраивали кино-марафон, к сожалению, без него. А порой и Тетсуро с Шоё оказывались в одной лодке.       — На этот раз ты тоже «не будешь» пугаться и прятаться за меня? — тянет ухмылку Куроо, включая какой-то ужастик, ведь смелый Шоё всё пытается доказать, что не боится ничего такого. Тетсуро развязно падает на кровать, сразу укладывая руку вдоль подушек, и смотрит на Хинату. Улыбается. А Хината хохлится, как рыжий котёнок, у которого шерсть встаёт дыбом, уверяет, что ничего ему вовсе не страшно.       А потом хватается за чужую руку, вскрикивает на резких пугающих моментах, под эмоциями жмётся ближе к другу — хорошо, что ещё не так поздно, и никого из домашних разбудить криками нельзя. Куроо смеётся, забавляясь такой реакции, а внутри разливается приятное тепло: он чувствует себя на своём месте. Вот так: рядом с Хинатой — немного пугливым, но всё равно бросающимся вперёд, немного горделивым, но всё равно слишком открытым и прямолинейным. Рядом, приобнимая, словно бы младшего брата**, со сдерживаемой улыбкой шептать успокаивающие слова. Защищая и оберегая.       — Шоё, ну перестань, это не так уж и страшно, ты что как маленький, — пытается поддеть Куроо. Никто не запрещает ему любить делать это и одновременно — любить Хинату. А может, он просто прячет свои чувства за маской прежнего себя. Того себя, когда рыжая макушка не мерещилась в случайных прохожих, когда мысли не возвращались круговоротом к одному и тому же человеку, а такие кино-вечера не приносили сразу и радость, и тоску в сердце. Когда всё было так просто.       — Ну что мне сделать, чтобы ты успокоился и мы уже могли нормально посмотреть кино? — в шутку бросает Тетсуро, откидывая голову назад и смотря на Шоё. А тот внезапно замирает испуганной птицей и резко поворачивается к нему — с такими серьёзными-серьёзными глазами и до собственного смущения красными щеками.       — Поцелуй меня.       Куроо молчит. Не отводит внимательного взгляда от прижавшегося во время очередного испуга к нему почти вплотную парня, пытается прочесть всё на молчаливом лице, но честно — ни черта не понимает. Мысли путаются, поэтому Тетсуро бросает это дело, чуть мотает головой и переспрашивает.       — Что?       — Тогда мне не будет страшно, — бормочет куда-то вниз немного будто подрастерявший смелость Хината, но тут же упрямо сводит губы тонкой полоской и даже хмурится, но взгляд больше не отводит. А Тетсуро, кажется, не дышит. Смотрит в прострации, пытаясь понять: это он так заскучал и уснул посреди фильма и ему всё снится, или… или что?       Пока мозг торопливо пытается прогрузить информацию, Шоё, вероятно, воспринимает молчание за не-то-чтобы-согласие-но-не-отказ-точно, ворочается, приподнимаясь, затем отодвигает ноутбук подальше с чужих коленей и…       Куроо сглатывает, наблюдая едва дыша за действиями младшего, который, пользуясь тем, что его не отталкивают, берёт чужие ладони, перемещает себе на талию, а свои укладывает вдоль плеч Тетсуро, немного ёрзает, усаживаясь и заставляя напрячься, и молчаливо наконец смотрит глаза в глаза.       — Ты… где такому научился? — выдыхает Куроо, и пальцы рук чуть подрагивают от желания провести по чужой талии вверх, очерчивая фигуру. Хината, весь всё ещё красный до кончиков ушей, бурчит что-то про себя, а потом громче то ли повторяет, то ли продолжает:       — Кенма сказал, что ты «тот ещё слоупок», и мне нужно действовать напролом. Ну, я и… действую…       Он снова немного ёрзает, но, скорее всего, не специально, а от волнения, и Тетсуро выпрямляется. Лицо Шоё оказывается совсем близко, он видит каждую крапинку в медовых распахнутых глазах, чувствует чужое дыхание-       И не даёт мыслям сбиться с пути. Крепче удерживает Хинату за талию, чтобы тот не свалился на спину, а ведь тот может, и хмурится.       — Слушай, Шоё, — выдыхает он. — Я, конечно, всё понимаю, но ты уверен в том, что делаешь? — показательно хмыкает. — Нельзя просто так взять и полезть к другу с просьбой поцеловаться. Я, определённо, как твой старший товарищ, мог бы научить тебя это делать, но ты хотя бы попросил нормально, — Куроо тянет ухмылку, старательно не отводя взгляда. Хината ведь глупыш, и он правда мог забыть слова о том, что хочет уметь — лишь научиться — целоваться, чтобы удивить какую-нибудь девушку. Вот она — разгадка сего поведения. Тетсуро в сказки не верит, ему нечего надумывать, верно?       Шоё смотрит нахмуренно-смущённо, пытаясь обработать полученную информацию. Затем недовольно, но тихо и коротко кричит, подняв голову к потолку, и только после этого вновь смотрит на Куроо.       — Так я тебе тоже нравлюсь или нет? Я ничего не понял, Тетсуро, чёрт, — жалуется Хината и от эмоций стучит ладонью по плечу старшего, который подвисает. — Можешь понятнее сказать? Прав, блин, был Кенма!       «Тоже?»       Тетсуро чувствует, как в горле пересыхает. Но сглатывает, щурит глаза, — пока Шоё продолжает бормотать то ли жалобы, то ли ещё что, — и тихо спрашивает совсем не то, о чём тот говорит, ведь больше всего сейчас волнует:       — Что значит… «тоже»?       Шоё замолкает и дует губы, хмурит брови в рассеянной задумчивости. У Тетсуро возникает желание медленно прикрыть глаза и глубоко вдохнуть. Хината не понимает, насколько его поведение опасно для окружающих. Незаконно быть настолько невинно-открытым, что это пробирает так, что забываешь дышать. Запретить. Определённо запретить. И назначить наказание в виде заключения в объятьях Куроо сроком до бесконечности.       Пожалуйста?       Хината отводит взгляд, бормоча смущённо-недовольно:       — То и значит… я что, не сказал тебе?..       Тетсуро смотрит непонимающе всего несколько секунд. Неверяще обрабатывает действия Шоё для выискивания причино-следственных связей и понимает. И ему хочется смеяться.       — Кто тут из нас ещё слоупок, Шоё! — фыркает он и смотрит насмешливо, но душу скребут — ха-ха — недоверчивые кошки.       Хината, конечно, на слова возмущается.       — Хей, не обзывайся! Я плох в английском, но это не значит, что-       — Шоё.       Он замирает на полуслове, всё ещё красный, но уже не так, как до этого. Смотрит нахмуренно, и где-то на дне медовых глаз Тетсуро видит ту же неуверенность, что не даёт покоя ему самому.       — Что? — едва слышно бормочет Хината. И Куроо берёт ответственность на себя. Он должен стать лучшим парнем, чтобы достойно стоять рядом с этим бойким солнцем, верно?       — Ты мне нравишься, — выдыхает он, смотря в глаза, и незаметно сжимает зубы. Шоё, кажется, задерживает дыхание, быстро моргает несколько раз.       И притягивает к себе за шею. Он рвано мажет по губам, не попадая сразу ровно, бьёт носом по его, Тетсуро, носу, и кажется, что даже не пытается выглядеть взрослее и увереннее— только не сейчас, когда Тетсуро сам, мгновение потерявшись в чувствах, отвечает, прижимает ближе за талию. Хината целует самозабвенно, отдаваясь эмоциям, и эта такая прямота, такая искренность, такая невинная неумелая честность, которая в иных случаях постоянно заставляет Куроо умилённо и снисходительно улыбаться, а сейчас — сносит голову. Хочется поднять её, — голову, — затуманенную чувствами, к небу и запричитать на такую коварную Судьбу, что принесла в его жизнь весь этот беспорядок, но сейчас он голову поднимает только потому, что, сидя на его коленях, Шоё оказывается немного выше и целует его сверху вниз; как будто даже доминирует. И не то чтобы Тетсуро это не нравится вовсе.       Куроо думает, что он дурак, что ему стоило лучше присматриваться к Хинате — хотя, казалось бы, куда уж лучше — но как же он мог не разглядеть ответные чувства? Даже когда одна его одноклассница призналась ему, он уже знал о том, что это случится: трудно было не заметить всех её взглядов, вздохов, заиканий и всего прочего. Именно он, Куроо Тетсуро, был тем, кто сказал Бокуто Котаро, сто тридцать лет переживавшему о невзаимности, что его вечная нянька на площадке и вне — Акааши Кейджи — всё-таки влюблён в него, как бы Бо ни боялся обратного — всё, всё это понял.       А собственную любовь не понял?       Шоё не даёт погрязнуть в собственных мыслях ещё сильнее и кусает за губу, отчего Куроо даже глаза чуть приоткрывает в удивлении. Видит чужие напротив — будто огонь проходится по телу. Тетсуро обнимает крепче, проводит ладонью вверх по чужой спине, едва пропуская пальцы в волосы на загривке и притягивая ближе.       Куроо на самом деле боялся такого резкого напора: боялся, что это напугает Хинату, что это как-то всё слишком. Но проходящиеся по плечам горячие ладони, руки, которые затем перекрещиваются за его шеей, подающиеся вновь и вновь навстречу губы — всё это говорило об обратном, давало разрешение на всё это. Или, наоборот, просило дать это?       Воздуха не хватает, они отрываются друг от друга, тяжело дыша. Тетсуро смотрит на алеющее лицо Шоё и смотреть не может: со смешком утыкается младшему в плечо. Собственные начинают трястись от приступа смеха.       — Обалдеть, — слышится над ухом восторженный и в то же время непривычно тихий голос. — Я думал, ты врал, когда говорил, что отлично целуешься!       — А ты во мне сомневался? — самодовольно кривит улыбку Куроо также в плечо Хинаты; руки обнимают чужую талию ещё крепче. Шоё фыркает, но это звучит не надменно, а как-то мягко, нежно, с улыбкой. С любовью. И у Тетсуро теплеет всё внутри.       Конечно, он врал тогда.       Он же не целовался никогда.

«шоё»

его имя горячим шоколадом стекало с губ

и пахло цитрусом.***

      Хината неуверенно вышагивает по коридору, шарахаясь от встречаемых великанов-третьегодок и извиняясь несколько раз перед каждой девушкой, в которую умудряется почти врезаться. Икает, когда кто-то кричит внутрь одного из классов:       — Хей, Куроо, тут это, твой малой пришёл!       У Шоё краснеют щёки — от смеси смущения и недовольства. «Почему сразу малой?!» — хотя он понимает, что это, скорее всего, из-за возраста, но привычка защищаться за рост вряд ли отстанет от него так просто.       — Йоу, — выглядывает из-за дверного проёма сначала голова Тетсуро, а затем выпрямляется в коридор и весь он. — Что-то случилось, Шоё? Обед же уже прошёл.       Пока говорит, подходит ближе, но Хината не даёт ему остановиться и, махнув ладошкой, идёт вперёд. Видеть даже боковым зрением заинтересованный взгляд Куроо, когда в мыслях то и дело прокручиваются воспоминания о вчерашнем вечере, оказывается выше его сил. И то, что даже не догадывающиеся об этом какие-то ребята проходят мимо него, него, что буквально вчера уселся к другому парню на колени, а потом требовательно поцеловал и признался в чувствах — всё это как-то слишком, слишком будоражит и не даёт успокоиться.              Щёки обжигает огнём, Шоё супится, трёт их ребром ладони, потому что руки занять чем-то нужно. Первым заходит в кабинет, приглашающе оставляя дверь приоткрытой. Здесь хранят бумаги с контрольными работами, какие-нибудь колбы для лабораторных и прочие учебные приспособления.       — И что же ты… — Куроо, всё ещё держа руку на ручке прикрываемой за собой двери, не договаривает, когда Хината поворачивается к нему. Шоё стоит, переминаясь с ноги на ногу. Неловко. Он мельком поднимает-отводит глаза.       — Мы же… ну… встречаемся теперь, да?..       Они вчера не смогли как следует обсудить произошедшее, ведь к родителям Куроо внезапно нагрянули гости, и Хината, отказавшись от предложения остаться и тоже сесть за стол, откланялся и ушёл почти сразу, как они поцеловались.       Поцеловались.       Воспоминание яркой картинкой вспыхивает в сознании, и губы обдаёт жаром, да так, что хочется потереть их рукой, будто это может помочь. Шоё встречает взгляд Тетсуро, и не может смотреть никуда больше. В чужих глазах плещется столько эмоций, и Хината немного теряется, ему хочется прочесть каждую, он жалеет, что он — не внимательный Кенма, который отлично анализирует людей.       — А ты этого хочешь?       Хината редко видел Куроо настолько серьёзным. Это обескураживает. Завораживает. И согревает сердце. Тетсуро не из тех, кто ветрено относится к чувствам людей, если дело касается любви.       — Хочу, — уверенный кивок и шаг ближе, почти вплотную. Руки на вороте чужого школьного жилета, подъём на носочки, глаза в глаза. — Я хочу встречаться с тобой, Куроо Тетсуро, — шёпот прямо в губы. Щёки невыносимо жжёт, внутри, где-то у сердца — тоже, голова идёт кругом, но Шоё никогда ещё не чувствовал себя таким живым и — почти счастливым. Он терпеливо продолжает стоять на носочках, ожидая ответа от другого парня. Если Куроо скажет, что они не могут быть вместе — он просто уйдёт.       Но он ведь не скажет. Хината видит это в его глазах.       — Значит, мы теперь встречаемся, — шепчет в губы Тетсуро и наклоняется к уху, едва ощутимо целуя в щёку, и от этого тихого мягкого голоса, от мимолётного поцелуя бегут мурашки и ведёт всё тело. Шоё выдыхает нервный смешок и утыкается носом в чужие ключицы. Внезапно накатывает слабость — всё-таки он волновался. И Куроо подхватывает его за талию, обнимая и не давая упасть.       Он так долго хранил свои чувства, боясь, что Куроо может сразу отказать ему как минимум из-за того, что Шоё ещё слишком «маленький». Поэтому он ждал поступления в старшую школу как ничего больше. Ему не нужны были подарки, ему не нужны были грандиозные празднества — Хината думал, что как только он поступит туда, то сразу все проблемы решатся.       Но что-то как не…

***

      — А если я ему просто несимпатичен? — бормочет Шоё, смотрясь в зеркало в ванной. Тычет себе в щёку, взъерошивает волосы, присматривается к глазам, пытается оценить профиль. — А если он против таких отношений?.. — накатывает ужасающая мысль, и Шоё хочется кричать от досады. Они никогда даже не затрагивали эту тему, поэтому Хината не знает, что и думать. Куроо говорил, что отлично целуется — значит, он уже встречался с кем-то? Конечно, встречался, — журит себя Шоё, — это же Куроо Тетсуро.       Высокий, красивый, спортивный, с чувством юмора — ладно, признаемся, иногда его шутки ужасны, но даже так они почему-то очень-очень нравятся Хинате. С ним уютно. Шоё знает, что Тетсуро принимает его таким, какой он есть: шумным, непоседливым и временами очень неуклюжим, и он может быть самим собой, не беспокоясь, что его неправильно поймут. Что бы ни вытворял Хината, как бы глупо себя ни вёл — Куроо всегда готов был его поддержать. Подхватывал его шутки, присоединялся к каким-то выходкам, вместе с ним тормошил Кенму. С Кенмой тоже было уютно. Но немного по другому. С Кенмой было спокойно и интересно, они были отличными друзьями и круто проводили время вместе, но с Тетсуро… с Тетсуро хотелось быть рядом. И Шоё старался исполнять это желание как можно чаще.       А в какой-то момент Хината не выдержал того громадного наплыва собственных эмоций и раскрыл их Кенме.       — Ты… так спокоен, — с недоумением и подозрением смотрит он на друга, который, услышав «очень-очень важную новость, возможно, ты упадёшь, сядь и убери игру, это точно тебя удивит!», спокойно берёт вновь в руки приставку.       — А что я должен делать? — приподнимает бровь Козуме, не отрываясь от игры. — Ты ничего нового мне не сказал.       — В смы- Ты знал?! Как?!       Кенма вздыхает.       — Вы такие очевидные, Шоё. Странно, что Куро ещё сам ничего не понял, — хмыкает он, казалось, полностью заинтересованный лишь игрой.       Хината тогда был конкретно растерян.       — Раз уж ты и так всё знаешь, может, ты знаешь ещё и, что же мне делать?

***

      Хината хихикает, когда тянет Куроо за руки, затаскивая его вслед за собою в коморку их спортзала. Тетсуро, ведомый его желаниями, прикрывает дверь, но тонкая полоска света остаётся, накрывает лицо, на мгновение ослепляет, а когда Шоё открывает глаза, то задерживает дыхание, ведь в полутьме Куроо выглядит ещё красивее. Таинственно. Недосягаемо. И Хинату ведёт от мысли, что он прямо сейчас может его коснуться. Что это не запрещено, а очень разрешено и даже желаемо.       Шоё всегда учили, что прежде чем брать, нужно спросить. Что ж, разрешение он уже получил.       Куроо ждёт. Он внимательно смотрит, будто оценивает, но Хината больше не стесняется этого взгляда: он знает, что Тетсуро просто очень ценит каждое мгновение, проведенное вместе, и, возможно, иногда чуточку боится напирать, хотя вряд ли признается в этом. Но Шоё понимает. Видит это в ставших уже родными глазах и берёт первый шаг на себя. Позволяет привыкнуть и дать понять, что не боится. Что он очень долго ждал этих отношений и совсем-совсем не против.       Щеки касаются кончики пальцев, и Хината прикрывает на мгновение глаза, ластясь к тёплой большой ладони. Шоё не планировал этого всего, он хотел затолкать Тетсуро в коморку, прижать к стене и поцеловать, чтобы выместить всё негодование и смущение за куроовские подколки, которыми он осыпал его весь день, но что-то сейчас пошло не так.       Ладно, что-то пошло не так ещё с того момента, когда пару лет назад Хината понял, что хотел бы знать, каково это — поцеловаться с Тетсуро.       А ведь неплохо бы освежить воспоминание. И всё-таки показать Куроо, что его проделки даром ему не пройдут. И неважно, что наказание на наказание вовсе не похоже. Да, это совсем не важно.       Хината кладёт ладони на чужую грудь в футболке и делает несколько шагов вперёд, ведя Куроо спиной вперёд ровно до не самого по звуку мягкого стука о стену. Но Тетсуро не больно. Он тянет ухмылку, которую Шоё почти не видит, но чувствует, когда прижимается губами к чужим губам.       Он старается вести, указывать сам, но делать это, стоя на носочках и держась за плечи, что не хило так выше собственных — удобство не высшего класса. Но он пытается, целует, едва не теряет голову от ответа и от нехватки дыхания, целует до дрожи в уставших так стоять ногах, чтобы после оторваться и прижаться лбом к чужой груди. Среди их тяжелого дыхания Шоё слышит:       — И где же тот милый рыжий ангелочек, которого все знали? — будто издеваясь, — хотя, почему будто? — Куроо ухмыляется, чего Хината вновь не видит, но зато прекрасно слышит.       Он фыркает и смотрит снизу вверх. Его руки крепко обвиты вокруг талии Куроо, а ладони Тетсуро на автомате протянуты к бёдрам Хинаты — он чувствует это едва уловимое касание кончиками пальцев, и от этой аккуратности, — особенно, после поцелуя, — его ведёт ещё сильнее.       — Ты весь день дразнил меня, — предъявляет Шоё и прищуривается. Куроо закидывает голову назад, смеясь, и вновь смотрит на него. Улыбается. Так хитро-хитро. И так чертовски обаятельно.       — А может, это просто ты поддавался на провокации? — приподнимает он бровь, и его лицо — ох, его лицо становится ещё обворожительней, и Хинате хочется взвыть от нечестности судьбы. Потому что это незаконно. Невозможно легально быть настолько соблазнительным подлецом. Но Куроо справляется.       — Тц. Это твоя вина. С тебя плата, — ставит Шоё ультиматум.       — Оя? И какая же? — спрашивая, вдруг подхватывает его под ноги Тетсуро, отчего Хината невольно охает и — становится ещё ближе, почти касается губами чужих губ. Дышать трудно, мыслить собрано получается не с первого раза, но Шоё не жалуется. Лишь обвивает шею своего парня сильнее и удобнее скрещивает ноги на чужой талии, когда оказывается повёрнут к стене сам.       — Семнадцать поцелуев, — выдыхает Хината и поднимает голову, когда чувствует, как Куроо едва касается губами его шеи. Ведёт едва уловимыми поцелуями вверх осторожно, мягко, и по телу проходит дрожь.       — Только что придумал, да? — слышится с лёгкой ухмылкой шёпот где-то чуть ниже уха, и Шоё хихикает. Щекотно.       — Ага, — довольно соглашается он, зарывая пальцы в чужие непослушные волосы. В полутьме ощущения обостряются, и чувствуется даже то лёгкое поглаживание на бедре, которое позволяет себе Тетсуро — хотя то, как тёплые большие ладони держат Хинату под ноги, ощущается ещё сильнее. И он невольно прижимает Куроо ногами к себе ещё ближе.       — А я думал, наказание будет строже, — будто расстроенный шёпот у шеи, вслед за которым идёт поцелуй туда же, затем ещё один — заставляют Шоё признать:       Возможно, быть ведомым ему нравится больше, нежели вести.       — Ну, так в твоих руках назначить что-то поинтереснее.