Марионетка. Воли нет

Терпи боль

      Пока твои кости не сотрутся в труху, а плоть не превратится в кровавое пюре.

Ты рождена, чтобы терпеть и молчать

      Пока не дадут ясную команду сидеть и не дергать поводок. Пока ошейник тебя не задушит. Ты родилась для роли ведомого.       Она и не отрицает.       Ей на Ближнем Востоке нет места.       Лишь большие стеклянные, как у куклы, глаза, смотрят в потолок, по которому уже расползаются трещины, образуя что-то отдалено напоминающее большую паутину.       Она понимает, что в ловушке. Но все ещё бьётся кулаками об стену, оставляя от костей лишь кровавые следы, идущие вниз красными дорожками.       И потом крупные капли хрустально-чистых слез смывают всю грязь, всю кровь.       Она понимает, что зависима. Зависит от состояния Дамаска. Как только люди вышли на улицу с нескрываемой ненавистью к правительству, все связывающие ее нити сразу же натянулись. Та не хотела арабской весны, никто ее не хотел, но для тех, кто выше, она только неприятный писк в ушах. Толку от нее — временное пристанище для сирийский беженцев. А может теперь и постоянное.       Сама ведь уже сталкивалась с гражданской войной, и помнит, как было страшно за людей. Которые убивали друг друга только из-за вероисповедания. Как медный крест, облитый кровью, падал под такой же окровавленной рукой, держащей в руке Коран.       Страшно. Страшно не удержать в уже слабеющих руках бразды управления страной. Все вокруг тебя уже в состоянии войны. А ты лишь проходной двор для артиллерии и людей, ищущих дом. Ведь свой дом, уже превратившийся в кучу камней, они бросили.       Как будто она что-то стоящее. Ей уже отчасти управляют террористы, а она лишь появляется только для галочки, чтобы все ещё убеждать ливанцев в том, что ещё не всё потеряно. Но само воплощение «Ближневосточной Швейцарии» так не считает. Потеряно всё.

Ливан не является частью Великой Сирии.

Ливан не находится под управлением Хезболлы. У нее ещё есть, чем распоряжаться.

      Она просто не видит в этом смысла. Смысла держать суверенитет дальше. В тот момент, когда Париж пал под наступлением фашистов, она была слишком самонадеяной. Думая, что на Ближнем Востоке будет всё так просто, и она сумеет.       Она слишком слаба для этого. Просто уже не может выбраться из той ямы, в которую упала. Точнее, в которую ее столкнули.       Она лишь нужна, чтобы вторгаться на север Израиля. Была нужна, как укрытие для палестинцев. Была и сейчас нужна, как живой банк для Сирии.       В этом регионе уже отвыкли ее воспринимать, как страну.       Ее небо над головой всегда под завесой дыма, безжизненное, не считая израильских самолётов. Чувство страха как всегда зажимает горло, душит уже изнутри. Изнутри она и погибнет >       < Не может защищать собственных граждан от бесправия перед исламскими террористами. И однажды не смогла защитить юг от вторжения армии ЦАХАЛ.       И вспоминая взрыв в Бейруте, Ливан только трёт сухие, холодные ладони. Так же сухо всхлипывает, и продолжает сидеть на черной земле, чуть склонив голову. Но своими потускневшими зелёными глазами исподлобья смотря на туманную столицу впереди. Только живой ветер колышет ее волосы, от чего они раздуваются отдельными прядями. Вся она уже потуснела, как и ее невинное существо поглотило яд ненависти.       Ливан думает о французском мандате.