Полынь и мак

  Она видела рождения святынь, по ночам она молилась звёздам, изучала вечером латынь и умела врать о чём угодно — с глупою насмешкой на губах, не сгорая в сумраке терзаний, рассыпая все укоры в прах самым редким чувством обаянья. И она всегда искала место, где её оценят и поймут. Отвечала на вопросы резко и искала свой туманный путь. Её странность кутала в запалы, чаровала тёмным серебром, унося стремительно в тартары, и пьянила дорогим вином. И любила дождь и звуки грома — небо ведь тогда зовёт к себе. И вдыхала часто запах рома, терпко-сладкий аромат сакэ. Обожала на краю обрыва к лепесткам бордово-красных астр прикасаться невесомо; и счастливой ощущала себя каждый раз, когда на очередном рассвете в высях седины её небес красноватым и кровавым цветом расцветал ранения порез. А была она совсем не против, когда нужно, быстро убивать: отбирая жизнь десятков сотен — на курок, сжав губы, нажимать. Совесть потому не расходилась, не трещала по нередким швам, потому в ней и насмешка вилась с хладнокровием напополам, потому на глупые вопросы «И вины нет в духа глубине?» у неё был грубый и серьёзный, и наивный малость, — но — ответ. «Ну а что? Ведь не у всех есть совесть. Видишь, у меня, похоже, нет. Но, позволь сказать, ведь всё же... всё же. Мне отнюдь совсем не мало лет, и я понимаю, глаз за око, а за жизнь, как всем известно, жизнь. Но — пускай. Ведь я совсем не против, если надо мной давно навис смертный крест чужой пролитой крови, почему я до сих пор живу? Заслужила смерти... Пустословлю. Я убила — пусть в ответ убьют». Она листала старые страницы, искала к небу медные ключи. Она в ночах терялась. Единицы решались всё же с ней заговорить; но зря — на что их слабая надежда? Те натыкались не на мягкость слов — на острые клинки, точёный лезвий, что обнажала та нередкою порой. Не потому, что та манер не знала, не потому, что зла была на мир. Она свободы слова не теряла, собственным мнением назвала свой цинизм. Её прозвали глупостью, пустышкой, без аромата вянущим цветком, она была старинной, тайной книжкой, в которой много вырвано листов. И говорила она речи странно, и кто-то смелый как-то осмеял, что говорит она нелепо и туманно — неясно, то ли гений, то ль дурак. Хоть бой её граничит с идеалом, она не знает, как ей поступать — и щёки неизбежно-ярко-алым смущённым пламенем безвременно горят, когда на место зла, непониманья ложился с искренней улыбкой комплимент. Она в столь редкие минуты предпочитала как можно лучше скрыть счастливый смех. Ухмылкой на лице, лукавым взором — она идёт вперёд и каждый раз, упав, она расправит плечи снова, гордыню и успех не растеряв. Она слывёт высокомерной, подлой, что резко говорит в лицо слова. Но есть в ней что-то... Что немым укором посмотрит в душу мигом святовства. Она стоит одна в полях пшеницы и держит спину пафосно-прямой. О ней поют мелодией орлицы и провожают на последний бой. Она, когда одна, то настояща — считает тихо листья на дубах и смотрит вверх, сквозь ветви в старых чащах, высматривая правду в облаках. Она следит за ходом Ориона и видит небо, сидя у окна. И я скажу: в её душе, бесспорно, сплелись и святость, и греховная молва. Её очарование неясно предельно-многим, но ведь серую мораль с годами прокляла — умеет маску благочестивости с других она срывать. Она смотрела на рождение святынь, а звёзды видели её глубины граней. В её глазах горчащая полынь в союзе с красным маком чарований.