За закрытыми дверями

      Уже смеркалось. Тяжёлые кучевые облака сгустились на сапфировом небе, как бывает, сходятся в раздумье кустистые брови на хмуром лице старца. Где-то вдали ярко полыхнул напоследок закат и погас навеки. Она долго смотрела с тоской туда, куда закатилось солнце, прежде чем отвернуться и со смирением принять победу ночи над днём. «А, так уже десять вечера…» — слегка поскрипывая половицами, Она вернулась к кровати и накрылась одеялом.       Есть в обширных владениях ночи некое царство, где мы пребываем до рассвета. Остался у нас, людей, ключ от таинственной страны сновидений, куда мы попадаем подобно Алисе, провалившейся в кроличью нору. Будучи там, мы в силах воплощать невозможное. Каждый вправе выстроить собственный мирок и вернуться к нему при желании. Однако за любое благо всегда есть плата. Часто путник по возвращении в реальность частично не помнит путешествия накануне. Но не Она. Она помнила всё.       И вот, вновь темный туннель, в конце которого пристанище, личный уголок. Заложив руки в карманы любимых джинсов, Она чуть выпрямилась и неспешно подошла к кованым воротам, тускло отливавшим серебром. Лёгкие прикосновения весеннего ветра оставляли ночную прохладу на щеках едва заметным румянцем. Осторожно ступая по молодой траве, Гостья прокралась через цветущий яблоневый сад. Раскидистые деревья в мрачном молчании пропустили Её. Лишь только та потянулась к ручке двери старинного особняка, послышалось перешептывание угрюмых стражей — печально-приветственный шелест листвы. И всё же в следующий миг дверь была отперта.       Гостья хорошо знала этот дом, чуть ли не каждый кирпичик: его просторные залы, уединённые покои, бесчисленные тайники, мраморные винтовые лестницы, скользкий пол и персидские ковры… Несмотря на позднее время и отсутствие освещения, Она чувствовала необъяснимую радость, как маленький ребёнок, который, идя по длинному коридору в густой мгле, наконец-таки добегает до спальни матери. «Как давно меня здесь не было», — оглядывая прихожую, размышляла Гостья. — Я дома, — проронила Она уже вслух, даже немного вжав голову в плечи. На Её голос включилась пара фонарей. Обувная полка справа от двери на удивление совсем опустела. Сердце Гостьи ёкнуло при мысли, что Она совершенно одна и что никогда уже больше не доведётся встретить… «Кого?» — вдруг нахмурилась Она, силясь припомнить.       И тут взгляд Её упал на пыльную тумбу — там лежала небрежно брошенная ветровка, а рядом стояла пара кроссовок. Тепло неожиданно приятно разлилось по венам. Проходя мимо зеркала, висевшего на той же стене, Гостья не удержалась и заглянула в него на одно мгновение. Свет надежды блеснул во встревоженных глазах двойника-отражения, спешно скрывшегося, впрочем, в мире зазеркалья. Медленно, ещё не веря себе, Гостья вошла в гостиную. Во тьме прорисовывался мягкий диван с напольными лампами-цветами по бокам. Белел выключенный камин, подле которого, как всегда, было несколько изящных кресел. Сбоку над ними возвышалась тень фортепиано, придвинутого как можно ближе к стене. Посередине, как и всегда, — круглый стол. А на нём — смутно знакомая ваза с давно высохшими чайными розами. Некогда светлые нежные бутоны превратились в нечто тонкое и ломкое, изжелта-коричневое, как старая бумага.       Висевшие над полкой, заставленной портретами, настенные часы упорно молчали, прежде чем вновь равнодушно не затикать. На долю секунды Гостье казалось, что время замерло здесь и всё, что можно делать — не сопротивляться власти тишины над особняком, не будить никого. Ничего нельзя менять, да и не нужно, пожалуй.       Ей виделись фигуры людей, ходивших по этому дому. Вот, словно бы на диван устало опустился высокий мужчина средних лет… Но он — лишь фикция, в чем убеждаешься, подойдя чуть ближе. Вот ещё чей-то силуэт, молодой девушки, облокотившейся на спинку кресла — появился и почти тут же растворился в тенях. «Я здесь лишняя?»       Гостья, стряхнув с себя ненужные мысли, точно метлой бурую листву с порога, свернула влево и поднялась по лестнице на четвертый этаж. Он был небольшим в сравнение с остальными — четыре комнатушки и ванная. Внезапно снизу донеслись звуки любимого музыкального произведения . Гостья, поначалу подпрыгнув от неожиданности, уже пару минут спустя успокоилась, даже закружилась в вальсе. Она могла поклясться, что слышала, как к соло фортепиано присоединился весь оркестр. Мелодия переливалась разными цветами, являя самые насыщенные тона слуху. В упоении Гостья с лёгкой улыбкой чуть запрокинула голову, расслаблено прикрыв веки.       В таком состоянии эйфории Она наткнулась на белую лакированную дверь с янтарными стеклышками. Гостью будто окатило ледяным душем, и всю внутреннюю лёгкость как рукой сняло. «А это тебе точно нужно? Может, не поздно повернуть назад?»       Кончики пальцев еле ощутимо похолодели. Однако что-то светилось там, в комнате, источая давно забытый уют, и неумолимо манило. Гостья тянулась к неизвестности, как мотылёк, привлеченный костром путника, летит сквозь лесной мрак к огню, рискуя опалить свои крылья в танцующих языках пламени. Сжатый до костяшек кулак неуверенно и тихо постучал четыре раза по деревянной поверхности. — Привет, — тихо произнесла Гостья. Мороз пробежал по коже, мерзко расползаясь от спины и по всему телу. Всё пространство словно погрузилось в тягучий кисель, в котором невозможно ничьё существование. Толстой коркой льда покрывалась душа, медленно парализуя волю. Мучительно долгое было ожидание ответа с той стороны, поэтому с губ сорвалось: — Открой, пожалуйста, — тяжелый ком в горле сдержал так и порывавшееся вырваться наружу окончание: «Я скучала». Ноги становились ватными — с каждой секундой стоять твердо представлялось все более и более трудной задачей.                   Незаметно дыхание сбилось, и грудную клетку точно зажали в железные тиски. Пойманной птицей трепыхалось сердце. Гостья готова была уже заплакать от боли, сковавшей тело чуть ли не целиком и полностью. Чтобы подавить ощущения, мешавшие ясно мыслить, она открыла и закрыла глаза, потирая их и переносицу. Тем не менее, несмотря ни на какие физические уловки, тело колотило. «Только не закашлять. Я не буду жалкой, только не сейчас, только не сейчас…» — Она прислонилась лбом к двери. — «Почему ты не открываешь? Пожалуйста…» Как бы подчинившись этой невербализированной просьбе, петли скрипнули.       Глаза расширились, выражая крайнюю степень удивления. На автомате рука потянулась к округлому выключателю, однако опустилась, едва под подошвой что-то хрустнуло. Бежевые куски пластика. Носок правого ботинка толкнул их на тот конец комнаты.       Где эти обои, обыкновенно синеватые в ночном свете? С неверием Она тронула желтовато-черную стену. Подушечки пальцев окрасились в пепельно-серый цвет. Некогда белый, потолок ныне был до крайности непригляден: поблёскивал угольно черными щепками настороженно, как раненый и больной зверь оскаливает пасть с острыми клыками. «Прежде чем погибнуть, все внутри долго коптилось… Что? Диванчик цел? Как?» Гостья, недолго думая, «звёздочкой» упала на него. Мягкая ворса вновь защекотала кожу лица, когда с ресниц сорвались две горячие капли: хоть какую-то частичку того самого, родного Она застала. Нос уловил давно забытый запах, от которого сладко защемило сердце. Но к нему примешалась вонь заброшенного истлевшего помещения: гарь, пыль, грязь… Гостья буквально упивалась этим странным чувством счастья с примесью горечи. Хотелось всем рассказать, спеть, написать насколько она сейчас счастливый человек дрожащим голосом, с комом в горле, с осознанием полной беспомощности сохранить самое дорогое.       Среди книг Кинга, привычных ее глазу, в библиотечке внимание привлек какой-то совершенно посторонний предмет. Статуэтка. Гостья приподнялась и вытянула голову, чтобы лучше рассмотреть. Ворон. На миг ей даже показалось, что она услышала, как он противно гаркнул.       Она в изумлении выдохнула, и нежданно из её рта вырвалось облачко пара. «Почему? май же…»       В следующий миг резко открылось окно, словно бы кто-то изнутри рванул на себя ручку форточки. Гостья съежилась и принялась усиленно растирать плечи. В поисках того, что всё-таки явилось причиной подобного явления, она оглядывалась по сторонам: «слева или справа?» В последний момент дошла запоздалая мысль, что почему-то веяло могильным хладом лишь сзади… Гостья обернулась. Это было последнее, что Она успела, прежде чем замерла в немом ужасе, глядя на нечто, стоявшее в дверном проеме.       Навалившись на деревянный косяк, напротив встала высокая фигура в рваном, покрывавшем её наполовину, как-то спиралью, плаще, из-под которого проглядывали пожелтевшие ребра. Стены комнаты наполнились жутким хрипом вперемешку с тем металлическим скрежетом, как если бы кто-то с силой раскачал старые ржавые качели. От плаща не стелился густой туман, за окном не гремел гром, как в типичных фильмах ужасов, да и коса в костяшках зажата не была, а вот капюшон ничуть не скрывал раздробленного в некоторых местах черепа с перекошенной челюстью.       Нечто безмолвно повернулось к Гостье, демонстрируя пустые глазницы. Существо своим видом настолько резко контрастировало даже с полусгнившими вещами и было таким реалистичным, что Она ощущала, как его присутствие, медленно парализуя чувства, беспощадно уничтожало надежду на светлое будущее. Отмирали оптимизм и юмор. Вырождалась вера в что-то хорошее: в истинную дружбу, в вечную любовь, в милостивого Бога…в собственную жизнь. Что может в непроглядной мгле быть кроме разложения? Ничто. Зачем пришло это существо в плаще, как не погрузить в эту яму, где нет стенок, ни дна?       Сероватая костлявая рука, протянутая вперёд, остановилась прямо перед лицом Гостьи. Тонкие пальцы сжались, как бы схватив нечто цилиндрической формы. Стало тяжело дышать, невидимая сила крепко сдавливала горло. Вдруг Её тело отнесло назад, за пределы комнаты и подвешенной марионеткой осталось болтаться в метре от окна.       Начало происходить нечто невообразимое с бешеной скоростью: с запада на восток проносилось солнце по небу звёзды сменялись облаками, деревья спрятали молодые листья, душистые цветы закрылись, зелёная трава скрывалась обратно в землю, появлялись ручьи талой воды… «Я схожу с ума?»       В комнату, преобразившуюся в более раннюю версию, тем временем вернулся её хозяин. Гостья не сводила с него глаз без возможности хоть как-то его окликнуть. В процессе наблюдения забывался тот липкий страх, сковавший Её целиком и полностью. Изредка до нее доносились обрывки фраз, произносимых двумя постоянно меняющимися голосами. Иногда долетали даже куски их диалогов…

***

      В оранжевой комнате, залитой солнечным летним светом, сидело двое подростков друг напротив друга: девочка, лет двенадцати-тринадцати, с длинной каштановой косичкой, а рядом с ней примостился спиной к окну коренастый мальчишка, чутка ее старше, с немного растрепанными волосами пшеничного цвета. — Во что сыграем? Ещё в шахматы? — оживленно защебетала она, в предвкушении придвигаясь к нему с хитрым блеском где-то глубоко, на дне темно-карих глаз. — Определенно. Я требую реванша! — от него так и веяло азартом, и если бы эмоции были бы какой-то физической единицей, давали бы реальную энергию, то от его силуэта наверняка бы отскакивали золотые искорки. — О-о, а ты настроился серьезно… — только и выдохнула девочка в ответ на такой энтузиазм.

***

      Комната стала намного больше. Теперь это был просторный зал, уже погруженный в ночную дремоту, и только шум телевизора прерывал ее. Те же ребята, но только младше на лет шесть-семь. Девочка опасливо выглядывала из-под одеяла, под которым пыталась безуспешно скрыться целиком и полностью. — Знаешь, я никогда не наблюдала грозу… — и тут, прежде, чем эта фраза была завершена, за окном сверкнуло, и послышался гром. — Ты слышал? Ой, я так боюсь, боюсь! — чуть более громко и очень испуганно воскликнул детский тонкий голосок. — Да ладно тебе! Гроза — это не страшно, — эти слова мальчика прозвучали насмешливо и даже скучающе, но вместе с тем приободряюще и беззлобно, а потом понизив голос, добавил, — а вот шаровая молния… — Что? Что в ней такого? — нетерпеливо переспросила девочка. — Она иногда залетает в окна… — после этой фразы, сказанной тем же тоном, каким обычно дети передают другу страшные истории, между ними повисла многозначительная пауза. — Да не бойся ты так, мы-то все запрем… — почти рассмеялся мальчишка, наблюдая, как его собеседница опять накрывается с головой одеялом. Она, несмело выглядывая все же из импровизированного укрытия, незаметно для него смотрела на его спокойное лицо, освещенное голубовато-синим свечением экрана, к которому оно было обращено. И, усмиренная тем умиротворением, что отражалось на этом лице, девочка все же закрыла глаза и заснула.

***

             Пространство и время вновь изменились. Бордово-белая кухня. Черный стол. И вновь они напротив друг друга. — Чай? Кофе? — по-деловому осведомился юноша. — Да, можно кофе, пожалуйста, — вяло и как-то неуверенно ответила девчонка, мыслями явно витая где-то далеко. У нее был напряженный и слегка грустный вид. — Кофемания? я такой же был чуть раньше, потом надоело что-то, — только и усмехнулся он. И тогда она подняла взгляд, который до того был сосредоточен в какой-то точке на полу, и улыбнулась тоже.

***

— Ой, такой ребенок!.. — всплеснул руками он, отворачиваясь от девочки, покачивая головой, как будто бы не одобрял этого, но от нее не укрылась его ирония. Но несмотря на нее, девочку такое замечание задело: — Неправда! Я уже не ребенок, я уже как ты! — она обиженно нахмурилась и поджала губы. — И все же взгляд и улыбка ребенка! — возразил ей он, чуть приподняв уголок рта.

***

      И снова он, только уже круглощеким мальчишкой, облокотившимся о крышку черного фортепиано, появился напротив девочки, совсем маленькой, но тем не менее весьма требовательно и громко отчеканившей вопрос: — Раз я такая для тебя «мелкая» для тебя, то сколько тебе лет? — Мне девять, — самодовольно вскинулся тот. — Ух, ты! — несдержавшись, восклицает девочка. — На три года, — расстроенно протянула она. -А посчитай-ка сколько лет моей сестре!..

***

      Они вновь повзрослели и вновь оказались в той оранжевой комнате. — Вот не могу! Как же главный герой здесь долго соображает, что она в него влюбилась! — хохотнул парень. — Знаешь, а поведение главного героя мне кое-кого напоминает, — начала девочка, повернувшись, к другу. — В каком это смысле? — только и протянул он потерянно. — Ха, вот даже сейчас! Такой же тормоз! — она таинственно улыбнулась, пряча испуг, который мгновенно появился, едва она чуть не подвела их к запретной теме для разговора, на ее взгляд. — Я не тормоз, я притормаживающий, — он поднял указательный палец, как бы поправляя ее. — Конечно-конечно! — тут же уцепилась она за спасительную соломинку.

***

             С каждым таким простым словом Гостья становилась все крепче. Усилием воли Она преодолела то расстояние, что отделяло Её от заветного окна, как вдруг раздались самые громкие слова, зазвеневшие в ушах сотней церковных колоколов: «От привязанности нужно избавляться…» — уверенно сказала девочка. »…Если она невзаимная, то да, но что в ней плохого?» — возразил ей мальчик.       Внезапно Гостья поняла, что пара серо-голубых глаз смотрит именно в ее сторону. «Любить, прям любить, и точно быть в этом уверенным можно лишь тогда, когда ты знаешь человека. Но это редко бывает…»       Быстро этот пронзительный, внимательный взгляд, способный, кажется, уловить тонкости чужой души, стал будто стеклянным, равнодушным, отстранённым. За спиной у хозяина комнаты снова появилось то самое «нечто», но уже без плаща. Существо мерзко скалилось. Едва оно шевельнулось, Гостья потеряла равновесие и полетела вниз, сорвавшись с карниза. Она не пыталась найти спасения в коротком том падении. Точно тряпичная кукла, Она распласталась по земле, раскинув руки. Голова несколько продавила мягкое снежное одеяло, коим укрылись яблони.       Вверху показалось множество фиолетово-синих звёзд, с надменным любопытством взиравших на жалкое тело где-то внизу. Завывал ледяной ветер. Крутясь в полете, снежинки падали на бледное лицо Гостьи, насмешливо серебрясь. Она просто смотрела вверх, будучи уже не в силах встать. Ее знобило. В груди точно пробили дыру. Гостье хотелось рыдать навзрыд от той боли, однако Она не могла выдавить из себя ни звука. После того, как свет в доме погас, особняк вдруг весь был объят огнём. На глазах неподвижной Гостьи догорали щепки дорогого сердцу места. Это горе было выше того, что может вынести человек. Эмоции отключились, будто потухла перегоревшая лампочка. В голове мешались разные мысли, громкие, навязчивые, перебивая друг друга.       Но все изменилось, едва Гостья заметила приближавшееся издалека существо, которое, Она не сомневалась, выгнало Её из особняка, а затем уничтожило и его. Нельзя было сказать, что оно было живое, но и что мертвое — тоже. Скелет из наполовину уже истлевших костей, связок, сухожилий… Он склонился над лежавшей на снегу Гостьей. И вдруг до нее донеслись следующие слова скрипуче и безапелляционно: — Не говорили, что чужое забирать — плохо? Слушай сюда, человечишка, нет ничего твоего — есть только моё. Истина в том, что и ты принадлежишь мне.       Оно вновь показало некоторые ещё целые зубы, сгнивавшие как будто с каждой секундой все сильнее, прежде чем Гостья оказалась в абсолютно белом пространстве.       После пробуждения Она долго не могла ещё подняться с кровати. Осознание, что больше нет той страны, Её страны, придавило тяжёлым грузом. Ей больше некуда возвращаться по ночам. Её воздушный замок был развеян, сад вокруг него зачах, а другие обитатели либо погибли, либо уже не были теми, кем были раньше. И Она тоже уже не была званной Гостьей, а нарушительницей вечного покоя в царстве мертвых желаний. «Что я здесь забыла? Здесь, в этой хищной пустоте, где нет ни души? Куда теперь мне податься? Кто я?» — чувство вины и необъятный страх перед множеством глобальных вопросов без ответов захватили разум. К глазам подступали слезы: тяжело было даже для самой себя перечислить все, что же именно в этот миг она потеряла навеки и что именно вызывает больше всего скорби из того списка, тем не менее тело само подсказывало масштаб потери: «Частичка твоей души умерла и никогда не воскреснет». В утренней дымке мерещился хищный оскал того существа из сна: «Твои действия?»       На долю секунды все вокруг замерло в томительном ожидании. Дымка начала сгущаться вокруг тонкой фигурки, беспомощной, ничтожной в сравнении с таким величием и властью. Все больше прохлады пробиралось под одежду, морозило кожу. Казалось, вот-вот и ресницы с бровями заиндевеют…и вдруг! Небо полыхнуло сотней огней, и перед Гостьей вырисовывалась смутно знакомая сцена: низенькие домики, высокие тополя, старые, с болотного цвета листвой, серебрившаяся вода под ногами, которая от великолепного закатного неба, казалось, полыхала не менее ярко, чем оно, перламутровое, вечное. И рядом мальчик, в чёрной толстовке с капюшоном, державший зонт. — Её нельзя назвать наивной, а вот я, скорее, — да. — Ну как знаешь — тебе виднее, — вырвался нежданно ответ от Гостьи, и она заметила, что они шли в ногу. — А за что она тебе понравилась вообще? Ну, просто интересно. — Знаешь, она очень милая и добрая. Я её очень сильно ценю, — эти слова слегка обжигали внутренности, но эти голубые глаза, засветившиеся внезапно какой-то трепетной нежностью, отвлекали от этих ощущений, — не знаю… Что-то особенное в ней есть. «Как же я хочу тебе сказать то же самое, но такой тихий момент будет испорчен моими странными чувствами. Не посмею тебя ими потревожить. Ты такой сильный в твоей внутренней мягкости и искренности, ты бы знал! Знал бы, как ценю я это сокровище, которое не видела ни у кого, кроме тебя. Особенное… Я тебя так хорошо понимаю, пускай порой мы и не согласны во всем, я не перестану хотеть тебя понимать».       Она продолжала идти рядом, робко цепляясь за локоть его руки, чтобы просто стать чуть ближе хоть на миллиметр. Потянуться и дотронуться до того кусочка света, что исходил от мальчика, который был выше её на голову. Мальчика, который в детстве играл с ней в прятки и догонялки. Мальчика, который без долгих речей умел выражать поддержку. Мальчика, который был ее первым настоящим другом. Мальчика, которого она так хотела обнять тогда, в тот дождливый день, так крепко, как могла и сказать что-то очень важное, но так и не решилась. «Такая промозглая погода, а мне так тепло внутри, словно после глотка горячего сладкого чая, развивающегося по телу приятным жаром». Вот её компас. Вот ее защита от бед. Вот оно — то самое чувство.       Однако вдруг какая-то мысль, яркая, как блесна, сверкнула в Её голове, и, вот, Она, сбросив с себя неясные видения сна, возвращается в реальность, уже берет ручку и записывает в упрямом отчаянии строчки из вспомнившейся песни, эпиграф к новой записи в Её дневнике:

«Я так сильно люблю жизнь.

Я в предсмертии это заметил.

И как я сильно могу любить.

Но еду к тебе не за этим…»