Иван Купала

Ольга помнит тот вечер до ужаса отчётливо. Шестого июля их всех - только тех, кто старше семи, но младше пятнадцати, вообще-то - собрали и повезли куда-то на двух стареньких автобусах. В том, что был для девочек не хватило места, и теперь небольшой стайке пришлось ехать с пацанами (которых, к слову, было меньше. Половина отказалась от поездки, паре-тройке запретили в качестве наказания). Ребята беспокойно возились на местах, переговаривались, пытаясь понять, куда они едут. Мальчишки то и дело пробегались по салону, перекрикивались, периодически дёргали рукава новых рубашек, великоватых, вроде на вырост. Девчонки шептались, нервно одёргивая подолы лёгких беленьких платьиц, чувствуя себя неловко среди "толпы" мальчишек. Серебряна, устроившаяся у окна, скучающе следила за мельканием растущих вдоль дороги деревьев, будто прячась за Олей от чужих глаз. Солнечные лучи под углом просачивались сквозь изумрудно-дымчатую листву густых крон, солнечными зайчиками скользя по тонкой бледной шее и острым ключицам. Разумовская передёргивала плечами, подтягивала потрёпанную мальчишечью кожанку, честно сворованную Волковой в один из визитов за пределы детдома, пытаясь защитится от жарких игл. Спустя примерно полчаса автобус плавно вырулил с шоссе, света стало меньше, деревьев больше. Дорога сузилась и заросла, на кочках и камешках трясло и подбрасывало. Серебряна стукнулась лбом о стекло, дёрнутая в сторону, и теперь шипела, потирая ушибленное место. Оля привстала на месте, напряжённо разглядывая густой лес. Среди небольших ёлочек, ольх и крепких дубов мелькали белыми стволами стройные берёзки. Затормозили они на светлой поляне у небольшой речки. Воспитательница собрала девочек и, разместив их на траве в тени автобуса, объясняя цель поездки. Серебряна обнимала колени и слушала, как Оля возмущённо пыталась понять, зачем им какое-то тематическое празднование Ивана Купала. —Мальчики пойдут помогать с костром и палатками, а девочки пока могут искупаться в речке. Только не отходите далеко и не заплывайте на глубину! Мальчишки неровной колонной поползли по тропинке вслед за своим воспитателем, девочки галдящей стайкой собрались у прибрежных кустов. Разумовская снова подтянула кожанку и сорвала несколько пучков растущих поблизости мелких ромашек (или как там они называются, Волкова без понятия). К вечеру, когда солнце уже скрылось за верхушками деревьев, палатки были расставлены, а мальчишки стащили хвороста для костра, на рыжей голове Серебряны светился белыми лепестками венок из мелких цветочков. Разумовская тощая, бледная-бледная, словно светится в сумерках. Девчонки, с влажными ещё волосами, зло хмурились, шипяще перешёптываясь. Оле всё это не нравилось, ей ли не знать, какими мерзкими они могут быть. Волкова напрягается, ожидая, когда понадобится заступаться за Серебряну. Эти твари не раз таскали её за огненно-рыжие космы, путали в них жвачку, обливали грязной водой - в общем, этот список можно продолжать ещё очень долго. Одна из мерзавок всё же подходит к Разумовской, когда костёр уже разожжён, а воспитатели отозвали мальчишек (помочь, кажется). —Эй, слышь, зубрилка, чё это за веник у тебя на башке?—визгливо интересуется Варька, хулиганистая блондинка, с чуть потёкшим попугаичьим макияжем. В свете костра волосы Серебряны сверкают алыми всполохами, отблески пляшут на её коже и в небесных глазах. В этом тускло золотом свете она кажется пугающе неземной, незнакомой и слишком взрослой. —Оставь меня лучше,—Варька уже хочет огрызнуться, дёргается, но непривычно спокойный тон пригвождает её к месту, а после и вовсе заставляет попятится.—А то перед огнём прокляну. Оле это кажется глупой шуткой, но тень у Разумовской под ногами рвано танцует, становясь будто гуще, темнее, вытягиваясь. Фигура преображается, ломаясь, чёрная куртка втекает в узенькие плечи, шуршит рукавами-крыльями, и вот уже Волкова может различить ворох угольных перьев и силуэт острого клюва. Серебряна стоит неподвижно, чуть улыбаясь сухими губами, и глаза у неё переливаются от жидкого золота с янтарем до бурлящей магмы. Варька позорно сбегает и Разумовская вмиг становится снова Разумовской, растрёпанной сердитой вороной, нахохливаясь и поджимая губы. Через час воспитательница увлечённо делает фотографии. Позже Волкова стащит ту, на которой Серебряна спускает белеющий подвявшими цветами венок на воду, замочив подол платья. Но до этого лицо у неё, как и у нескольких ещё девчонок (тех, что были с Варькой), потерянное и ошарашенное, а отмирает она, только когда Разумовская тащит её водить хороводы вокруг костра. Тогда Ольга ещё не понимала, что это была её первая встреча с Птицей.