Мы дарим друг другу время на память

Между ними нет ничего серьёзного. Действительно, правда нет. Они не ходят на свидания, кино не смотрят на задних рядах, почти не говорят, не держатся за руки, не сидят за маленькими столиками у широких окон с красивыми видами, чёрт, да у Фёдора даже телефона его нет, зато есть сжатые зубы и нехорошо замирающее сердце, когда он видит знакомый номер, вспыхивающий на разбитом экране. Цифры, которые он и запомнить не пытался, да они всё равно отпечатались в памяти раскалённым железом. Нет ничего серьёзного. Но Осаму всё равно приходит к нему несколько раз в месяц: пробивается через ночь, находит его дом среди сотен похожих, поднимает уставшие глаза, вглядываясь в вечно тёмные окна с тусклым отсветом монитора из глубины, скребёрся в его дверь побитой бродячей псиной, сгорбленной тенью просачивается в его квартиру и всегда находит в ней то, что ищет. Убежище. Если, конечно, так можно назвать ту вымороженную необжитую дыру, которую Достоевский именует своим домом. Здесь никогда не тепло, едой и не пахнет, ни света нормального, ни мебели, здесь вечные сквозняки и полумрак, а Фёдор вечно простужен и устал, на нём всегда свитер и вязанная кофта сверху, одеяло на плечах, но ничего из этого никогда не помогает и не греет. И всё равно Осаму тянет в это место как в единственное во всём мире, куда он ещё может возвращаться. К нему тянет, словно нет ничего более живого, чем эта сгорбленная тень с синяками под глазами, хищным оскалом и холодными тонкими ладонями. Почему — не ясно. Объективно — его даже не ждёт никто, и никто никогда не зовёт. Но он всё равно приходит. Порой они даже не разговаривают — ни словом ни звуком не нарушают режущую слух тишину, когда Осаму, падая спиной на скомканные одеяла, вытягивает бинтованную руку и дёргает его за растянутый свитер на себя, отрывает от монитора чуть ли не силой, и комната — эта безобразная нора, наполняется вздохами и прочими совсем бесстыжими звуками, а после того, как всё закончится, ещё долго не убирает рук, не разжимает объятий — пока Фёдор не вырубится рядом, уткнувшись носом куда-то ему в плечо, щекоча разметавшимися волосами. Осаму знает как никто: ослабит хватку, выпустит его — Достоевский поднимется, уползёт тенью к своему ноутбуку, проебёт оставшиеся сосуды в глазах, ещё ночь проебёт, убивая и без того не вывозящее сердце кофе и энергетиками, уйдёт от него, сидеть будет, съёжившись за столом всю ночь, хотя хрупкие кости уже давно отказываются выдерживать такие нагрузки, да только выбора нет. Поэтому лучше так — закинуть конечности на тонкое тело, в себя вжать, переждать вялую попытку отстраниться, тихую ругань сквозь зубы. Дазай знает, что так лучше. Знает, что знает и Фёдор, поэтому внимания не обращает. Иногда всё выходит иначе, и Фёдор лежит головой на его груди, прислушивается к гулкому грохоту сердца в бинтованной грудной клетке, отсчёту ударов — вечный таймер, отмеряющий и его собственный срок. В такие ночи заснуть совсем не получается, не выходит думать ни о чём, кроме этого. Это неплохие ночи, и лёжа на мерно вздымающейся груди Дазая, он чувствует пульсацию и своей слабой жизни, и чувствует отступающий холод. Порой всё выходит с точностью до наоборот, порой тишина отступает: Осаму, врываясь в его пространство перебитым и уставшим, вдруг пристаёт к нему с какой-то пустяковой мыслью, утягивает в рассуждения и спор из которого он не может выйти, так что ночь и тишина бьются вдребезги, теряются среди сложных мыслей и филигранных ругательств, Дазай спорит с напором и жаром, мгновенно заражает им Фёдора и бесит, раздражает, просто с ума сводит, до зубного скрежета, до вспыхивающих красных пятен на болезненно-бледных щеках. Происходит это всегда очень кстати: Осаму словно всегда знает, когда сгущается ночь и водоворот собственных удушающих мыслей затягивает и топит. Осаму всегда знает, когда доебаться, знает, что Фёдор мир готов перевернуть, лишь бы последнее слово за ним осталось — вмиг и со дна поднимется и темноту разгонит одним только желанием быть правым. Только с ним. Иногда они просто ругаются, собачатся даже во время секса, словами бьют наотмашь, но и это не важно, когда добро и зло имеют одно значение, а антоним любви вовсе не ненависть, как принято считать, нет — равнодушие. Поэтому даже самые жестокие слова друг от друга можно принять. Пока они злят друг друга, пока бесят до рыка, пока целуют влажно и жарко, или впиваются пальцами в чужое запястье — всё это хорошо, потому что хуже ничего нет, чем в ответ себе получить равнодушное молчание, тусклый отголосок былого интереса. Порой они даже не касаются друг друга — когда ни у кого из них нет сил, и Фёдор неслышно выходит из комнаты, возвращается с пакетом каких-то полуфабрикатов, швыряет на кровать с ним рядом бутерброды в герметичной упаковке, наверняка отложенные на его завтрак-обед-ужин, которого не было у него уже несколько дней, или не говоря ни слова протягивает ему собственную полупустую чашку, чуть отъезжает на компьютерном стуле, снова глядит в монитор, позволяя ему провалиться в сон, ни слова не спрашивая. Дазай просыпается на утро и обнаруживает на себе одеяло с его, Достоевского, плеч, но ничего не говорит: знает, что благодарности никакой ему не нужно, да и сама мысль о таком звучит странно, нелепо как-то, и значения слов несоизмеримо уступают происходящему в их жизни. Так что Дазай отправляется на кухню, заваривает в кружке концентрированный отвар из чёрных листьев, блуждает тонкими пальцами по шкафчикам, перебирает полки в попытке найти что-то, чем можно покормить одичавшего зверя в соседней комнате, никогда не находит и отправляется в лавку под домом. Достоевский тоже никогда не благодарит. Осаму шляется к нему всю осень и зиму, не уверенный, что сможет переждать холода в одиночестве, он приходит и весной, когда всё вокруг невыносимо цветёт и теплеет, а холод в собственной промёрзшей грудной клетке ощущается на контрастах ещё сильнее и давит-давит-давит, он приходит в летние ночи и не может найти этому ни единого разумного объяснения, никаких оправданий, вообще ничего, но это тоже вовсе не важно, ведь дверь Достоевского всё равно открывается перед ним, Фёдор пропускает без лишних слов и вопросов, с ним можно не искать причин, позволить себе просто быть, существовать и чувствовать. Между ними — ничего серьёзного, правда. Да между ними вообще ничего, если на то пошло. Просто он спать может исключительно с ним. Просто он в принципе. может. только с ним. Просто Достоевский лишь с его рук кормится, как зверь дикий, привыкший к одному запаху. Это несерьёзно, вовсе не важно. Но всякий раз, когда кто-либо из них остаётся один на один с собой в этой удушающей реальности, из причин оставаться, существовать и дальше, всплывает только одна — совсем несерьёзная. Впустить в свой дом продрогшее, потерянное в пространстве тело, в самые тёмные времена оставить ему тусклый свет, сверкающий маяком в окне ярче всех прочих, швырнуть на уставшие плечи кофту — хоть что-то сделать. Прийти к нему, вырвать из обыденности, позволить закрыть глаза и отдохнуть хоть немного, снова показать, что спать можно не по часу и без кошмаров, а просыпаться — без головной боли, зато со смутным ощущением тепла, «отогретости». Глупо, наверное. Но Фёдор уже очень долгое время не закрывает дверь. Осаму, никогда в жизни не остававшийся спать с кем-то рядом, ненавидящий, когда кто-то бинтов касается, уже много ночей засыпает с ним в обнимку. Он скорее умрёт, чем признается, что ничего серьёзнее у него в жизни не было. С другой стороны… С ним он совсем не хочет умирать.