Не останавливаясь

Когтистая рука, насквозь пропитанная чернилами, ласково проводит по хрупкой картонке. Сэмми старается не оставлять борозды: Бенди очень сильно ненавидит пакостные шалости Ангела, но и к царапинам на дощечках не отнесётся положительно. Он не прикасался к ним, пока не научился не рвать струны банджо играя на нем, и сейчас не может оторваться от вырезанных изображений демона. Оно до наивного умиления безобидное, а какой-нибудь проходимец даже и не поймет, какая мощь скрывается за ними. Под картонкой нарисована пентаграмма. Размазанная пятиконечная звезда в ровном круге. Сэмми снимает маску. Откладывает ее в сторону, стараясь не рассматривать ее, и взглядом утыкается перед собой в деревянный пол. Молчит какое-то время, за ним вторит тишина на этаже. Мертвенная. Не слышно ни хлюпаний, ни стонов, ни гулкого звона падающих банок. Пророк бережно охраняет свой алтарь, чудом сдерживая порывы ринуться на соседние этажи. С них и идут звуки, раздражающие Лоуренса, но он не любит далеко отходить от алтаря. Он слышит всё. — Помогите мне, Лорд. Помогите мне стать чем-то большим, стать ближе к вам... Повторяет эти слова из раза в раз. Свою неправильную молитву, искренне веря, что Чернильный демон это действительно слышит. Он знает, что готов стать чем-то большим, чем обыкновенным изуродованным куском чернил. Таких, как они, здесь полным-полно, но все омерзительны. Не представляют из себя большего, чем поганых никчемных тварей. Музыкант не может быть похожим на них, он был вознаграждён за то, что первым услышал зов своего Лорда. Что первый прикоснулся к чернилам. Пророк не знает, сколько он так стоит на коленях. Не знает, сколько мог бы насчитать одинаковых произнесенных фраз. Пока не появляется любой случайный звук, он читает молитвы. А затем встаёт и бредёт в сторону шума. Здесь всегда должно быть тихо. Не только для Лорда, Лоуренс уже и сам жутко привык к безмолвию его места. Но чернильная тварь под боком рычит. Сэмми сжимает привычную рукоять топора покрепче, кратко замахивается, и тварь, взвыв и так и не дотянувшись до него, растекается густой лужей. Сэмми рассматривает у себя в руках комок чернил. Блестящий на свету, не шевелящийся, покорно замерший в чужой хватке. Пророк снимает свою маску с прорезью в улыбке и дырой в левом глазу, раскрывает свою клыкастую пасть шире и подносит к ней зажатую ладонь. Но чувство насыщения так и не приходит. Мало. Ему все еще мало, несмотря на то, что число монстров рядом с его офисом заметно сократилось. С каждым разом ему нужно больше. Одновременно с этим ещё больше спецефических изменений. Они дали о себе знать... Рано? Или наоборот, в его случае обращение в чернильного получеловека было слишком медленным? Сэмми не знает, хотя признается, что для него все произошло неожиданно. В самом начале. Если рассматривать на полном временном отрезке длинною в тридцать лет, однако это начало самое безумное: Сэмми всё ещё помнит, как чуть не лишился рассудка из-за своей неопределенности и не смог запомнить многие немаловажные события, которые чему-то там способствовали и по типу. Помнит лишь собственное непонимание и совсем мельком курьера, о котором уже всё забыл. Здесь никто не ест и не пьет чернила. Только двое помешанных психованных. Сэмми не знает, какого черта Алиса решила, что в её случае поможет пожирание сердец, но и сам горазд. Кажется, это уже зависимость. Тридцать лет... Здесь не могут иссякнуть чернила. Их стало еще больше. Просто умные овцы обходят его территорию десятой дорогой, за исключением свежих и любопытных. Таких аппетитных, что он всё хуже держит себя в руках в последнее время. Заживо пожирает жертву глазами, едва не вспарывает тонкую кожу своими когтями, но он не может приподнести кого-то из банды. Или искателей. А потерянные слишком глубоко. В любом случае, объективно это ни к чему хорошему не приводило. Сэмми был уверен, что с каждым новым изменением он становится ближе к своему Лорду. Он подносит пару пальцев к правой глазнице. Они сразу обильно пачкаются. Сэмми остерегается за пышный бант, хотя в этом месте нет вещи, которая не была бы испачкана этим вязким веществом. Оно стекает до плеча по правой стороне лица: по виску и щекам, минуя слишком широкий оскал с выступающими клыками. Особо длинные рвут черную скользкую плоть, но лишь с правой стороны. А вся левая начинает плыть и смешиваться, пускай сейчас это и не особо видно. Но какое ему должно быть дело до своего вида в пристанище мелких уродов? Чернила сами к нему не прискачут, если он будет скорбить о потерянном облике. Разве что притекут, но они... Это не то, что ему нужно. Не хватало еще вылизывать каждый угол. Нет. Ему нужны живые чернила. Человечность здесь все равно ни к чему. Останься он слабым червяком, его бы задавили сразу, несмотря на никакую веру и демонов. Лорду не нужны ничтожества. И его боятся. На его этаж никто не заходит, пускай это иногда проблематично. Они не боятся ни его лица, скрытого за маской, ни крепкого острого топора, который можно и самому найти при должном желании, ни жуткого постоянного бреда, доносящегося с его уст. Встреча с Сэмми Лоуренсом грозит встречей с Чернильным демоном. Сэмми Лоуренс — сошедший с ума садист-композитор с четким намерением либо поймать тебя, либо сожрать. И он не упускает своих овец. Им очень сложно сбежать, будучи крепко связанными. Он стоит наравне с главными ужасами студии. С огромными искателями, с ошивающимся на низких этажах Прожектористом, с Ангелом, коварно притаившимся за своей толстой железной дверью. Но не с Бенди. Он выше. Никто не сможет сравниться с ним. Сэмми не допустит этого, хотя ни у кого этого так и не выйдет при всем желании. Лорду не нужны ничтожества. А ему так долго пришлось ждать... когда тело поменяется и станет лучше, когда разум окрепнет... В такие моменты он думает, как повезло некоторым более быстро принять свой обновленный облик и принять новые законы своей обновленной жизни, но очень быстро отмахивается от этих глупых чувств: Чернильный Демон рвет их на куски, не различая от общей массы, и зависить крайне бессмысленна. Но его... Его ждёт благословение. Еще одна награда. И Сэмми готов страдать каждые полные сутки, чтобы получить всё это, но ему лишь приходится оберегать чуткий слух Лорда и приносить овец. Сэмми туже затягивает веревки. В них бьется израненный и вымотанный волк, но Лоуренс плевать хотел на визги стервозного Ангела. Чернильному демону нужны жертвы. Его пророку нужны приношения. Он не собирается ничего отдавать с трупов, не собирается душить славных пугливых овец и идти на поводу Ангела. Но у нее было кое-что общее с Чернильным демоном... Лорд не терпит лжецов. И Сэмми всегда честен с ним, открыто выражая свое восхищение и свою преданность. Даже если бы он и хотел вырваться из чужих рук, то как бы он собрался, отдав собственные тело и разум? Сэмми всегда смеется, когда слышит о страхах Ангела. Особенно громко над самым сильном из них. Лорд не отказался бы лично прикончить Ангела и Сэмми рад, что не вызывает такого интереса у демона. Волк сопротивляется. Сэмми шепчет молитвы и шипит от особо болезненных тычков, напоминая себе, что жертвам нельзя вредить. Нельзя поддаваться инстинктивному желанию впиться клыками в хрупкую шею. Лорд будет недоволен, если получит убитую овцу. Или не получит вовсе. Донести не то, что кого-то живого, мёртвого сложно: марионетки Ангела иногда довольно способны и хитры. Но Пророк хитрее, он никогда не даст себя одурачить. Не в этом месте. Не Ангелу. Старые хитрости всё же остались с ним. Хоть что-то полезное от прошлой жизни. Хотя Сэмми не сварлив: он поёт для своего Лорда и в принципе способен на куда большее, чем изуродованная кучка банды мертвецов, у которых мозгов только и хватило взять в руки вещь поувесистей и размахивать ею при виде каждого встречного. Не то чтобы сам Лоуренс ставил сложные ловушки. Ресурсов сильно не хватало и в начале их часто ломали овечки посообразительней, хотя быстро поняли, что ломать сети Лоуренса едва ли не то же самое, что ломать картонки Танцующего демона. И в итоге в них попадались все, но не те, кто действительно был нужен. Лоуренсу нужен был азарт, но он не мог позволить себе играться с жертвами Лорда. Но Лоуренс периодически использует их в преследовании. Гонит в сторону ловушки, если овца слишком верткая. К таким этот волк не относился. — Будь благодарен, нечестивец, — шипит Лоуренс, — сегодня я предоставлю тебе шанс искупить всё свои грехи. Борис на плечах беззащитно рычит, неспособный освободить себя из тугих и сковывающих пут веревок. Так извивается, что Сэмми пару раз бросает волка со смешком якобы случайно, чтобы сказать своим взглядом: «И что ты теперь будешь делать?». А они очень упертые. Цепляются за свою жизнь как только могут, несмотря на то, что пока они с Лоуренсом, им ничего не грозит. До какого-то момента. И все прекрасно знают, какого... Должно быть, именно это их и пугает. И судорожно рассматривают комнаты и коридоры, через которые он с ними проходят, но натыкаются лишь на свечи, банки с супом и надписи, такие различные от тех, какие принято обычно писать. Про грешных овец и дикий голод, а не освобождение. Мечтали вернуть свое тело. Вернуться назад, наверх. Но им нет там места. Сэмми мечтает утолить свой голод. Он не жалуется на него, ни в коем случае, но даже беконный суп перестает заглушать боль в животе. Лоуренс вовсе возненавидел консервы, но ими легко было заманивать неопытных овец. Он чувствовал, как качает густые чернила сердце в теле волка, почти ощущает вкус овечки на своем длинном языке, кровь на... Сэмии глубоко вздыхает. Хрипло. Волк скулит от глубоко вонзившихся когтей. Только сейчас заметил этот звук. — Ты будишь во мне волка, глупая овечка, — едва слышно бормочет Сэмми, отмечая ироничность своей фразы. И здесь такая тишина, что безымянный Борис его прекрасно слышит. — Пророк не должен вредить овечкам, ты знаешь? Сэмми задаёт риторический вопрос. Если бы Борис не был так напуган или здесь стоял бы кто-то еще, то композитор удостоился бы скептическим или вовсе злобным взглядом. Он давно свыкся с тем, что не все жертвы понимают, что к чему. — Овечки, овечки, овечки. Заставляете бегать старого музыканта. Такие резвые, но я готов на куда большее... Думаете, оттянете встречу с моим Лордом? Вы все встретитесь с ним. Каждый исправит свои ошибки. Борис молчит. Лишь дрожит у него на спине. Сэмми знает, что все волки безмолвны и лишь некоторые могут внятно что-либо говорить, так что не в обиде. Пророк даже напевает какую-то песню из шоу. Пускай овечка будет спокойна. Пускай не провоцирует Пророка. Он бы сыграл что-нибудь на банджо, но руки заняты. Это было так давно... Тридцать лет назад. Он едва помнит песни, а новые сочинять не может, пускай в голову иногда и приходят интересные мотивчики. Но руки все ещё помнят. И язык с губами. Сэмми никогда бы не подумал, что можно петь песни, не до конца зная их текст. У него вообще оставалось много привычек, о которых он забыл. Иногда он замечает за собой странные едва знакомые желания, разобрать которые не в силах. — Будь послушней и Чернильный демон благосклоннее отнесется к твоим проступкам. — и это действительно правда, но не та, что относится к овцам, идущим на убой. Сэмми все еще помнит встречу с ним. С Лордом. Несмотря на весь трепет, все восхищение и самоотдачу, Лоуренс боялся своего Лорда. И боится до сих пор, даже не до конца зная, набросится ли Лорд на своего Пророка. А вдруг он подностью не оправдывает ожиданий демона?... Ему-то не говорят, что не так. Волк просыпается совсем не скоро, Лоуренс успевает найти парочку искателей и выполнить несколько пунктов дел из своего ежедневного графика. Вообще, здесь очень сложно ориентироваться во времени. Раньше Лоуренс ориентировался по своей бодрости, но чернильное тело теряло уязвимости прошлого человеческого. Сэмми полагается только на свои ощущения. Почти забытые, они не особо и помогали-то. Пророк то и делал, что бродил по этажу, занимая себя чем-то. Это уже привычка: сидеть на месте на едине с самим собой было невыносимо, пока он по счастливой случайности не встретил Чернильного демона. Сэмми подходит к Борису. Постукивает топором по своей ладони, но кладет его совсем рядом. Сейчас он ни к чему. Иногда Сэмми кажется, что ему не нужен топор. — Вы усердно учитесь на чужих ошибках, но время вспомнить о своих проступках, — угрожающе, с тихим рычанием размещает свою когтистую лапу на плечо связанного волка, едва не сжимает ее, но через секунду одергивает, чтобы не получить болезненный укус. Овечки считают себяя умнее. Это вызывает раздражение, потому что Лоуренс никогда ничего не забывает. Но выдыхает спокойно. Пускай овечки думают, что им везёт. Что они правы. Что могут избегать встречи с его Лордом. Он зажимает пасть волка. Приближается особенно близко. Борис видит клыкастую пасть в прорези и узкий зрачок обезумевшего Лоуренса. Придет момент и каждый окажется на месте этого грешника. — Вас ничего не убережёт. Я отловлю каждую овцу. Думаете, нашли свое спасение под крылом у Ангела? За спиной у других кровожадных тварей? На низких этажах, где начинается сама бездна? — Сэмми не сдерживает издевательского смеха. — Но довольно слов. Он отходит, отпуская пасть, несмотря на поджатые уши, игнорируя высокий скулёж. — Пришло время, овечка, искупить свои грехи! — Сэмми восторженно всплескивает руками. Но всё это очень быстро вытесняют угроза и предвкушение. — Наслаждайся последними минутами своей порочной жизни, пока можешь, нечестивец. Не говорит, а плюет. Пренебрежительно, высказывая все свое омерзение и отвращение. Он подбирает топор, прежде чем пойти в комнату с микрофоном. Если бы Лорд только оценил его мучения и старания. Если бы Лорд только знал... Композитор отмахивается от мыслей и подходит ближе к устаревшей технике. Набирает побольше воздуха, давя дрожь по телу. — Грешная овца пуглива и глупа. Сбежала с пастбища от своего пастуха, довольная своим выбором, не понимающая, что её ждет в темном лесу. Овечка уперта: не желает слушать уговоры Пророка и вернуться. Такие овцы не нужны. Безмозглые, выбравшие быть несчастными и одинокими, выбравшие путь бесконечно долгих страданий. Но овечка не останется брошенной в темном лесу. Ей поможет Чернильный демон. Снимите с неё заживо шкуру, растерзайте ее хрупкое тело когтями, впейтесь в эту нежную плоть клыками, мой Лорд... Смакуйте каждый кусочек овечки! Прочувствуйте ее вкус, уталите свой голод и свою жажду! Возьмите её, мой Лорд, сожрите её! Лоуренс крепко держит микрофон в руках, едва стоя на ногах. Даже не сдерживает вязкий поток чернил, стекающих с зажатой пасти, рычит, запрещая себе идти к аппетитной овечке! Нельзя, нельзя, нельзя! Совсем недавно, совсем недавно в его руках глухо бились густые чернила, а сейчас он слышит учащенное сердцебиение дрожащего волка в соседней комнате! Проходят секунды, прежде чем абсолютно все покрылось полупрозрачной пленкой скользящих чернил. Мебель, пол, стены, потолок — всё говорило о появлении Чернильного демона, о его близком нахождении рядом! Скоро, очень скоро овечки не станет и Лоуренс сможет спокойно выдохнуть! Скоро-скоро-скороскороскоро!!! Проходили мгновения, такие долгие для Пророка, что с искушением стало бороться почти невыносимо и невозможно! Сэмми схватился за голову, заскулив, но совсем скоро этот жалкий звук сменило самое настоящее рычание. Именно тогда его плеча коснулась ладонь. — Овечка, овечка, овечка, — тяжело хрипит, — время искупить свои грехи... Время быть съеденной... «Овечка, овечка, овечка,» — повторяется в голове, — «пришло время быть съеденной». За что Бенди посылает ему такие тяжёлые испытания?! Он хочет проверить его преданность?! На самом деле, стоило, потому что Сэмми перестал быть увереным в себе давным-давно. — Простите меня, мой Лорд! Разворачивается. Бросается, но ощущает хватку на шее. Горло ломит из-за оборванного рывка и до Сэмми краем сознания доходит, что слабому волку такое не под силу. Видит перед собой белый пышный бант. А выше — вечно улыбающийся хищный оскал. — Простите, простите, простите... — Сэмми в смешанных чувствах. Он не до конца понимает все происходящее, но одновременно улавливает суть ситуации, в которой оказался. Одновременно скован ужасом и разрывается от желание впиться клыками в руку Лорда. Тогда ему точно конец. Его тело не в полной мере чувствительно и восприимчиво к боли. Он не задыхается от пережавшей горло руки, а задыхается от страха перед демоном. Когтистая лапа тянется к лицу и Сэмми ощущает, что вот-вот позорно отключится, но героически держится, даже когда Лорд хватает маску. И снимает ее. Что? У Сэмми очень обезображенное лицо, но он невольно задаётся вопросом: «А как вообще видит Лорд?». Но Сэмми чувствует невидимый взгляд скрытых за слоем стекающих чернил глаз. Он такой же, как эта ухмылка, такой же хищный и опасный. Пророк хочет скрыться, чтобы Лорд его не видел и не чуял, но стоит прямо перед ним, хватаясь за широку ладонь в перчатке. Чернильный демон подносит его к себе так близко, что Сэмми видит, как стекают чернила. Раскрывает свою пасть шире и Сэмми чувствует себя на месте того искателя. Я же ваш Пророк! — Лорд, — хрипит Лоуренс. Язык гладит длинные клыки, проходится по лицу и обводит края глазницы, а в следующую секунду его отбрасывают куда-то в сторону. Но композитор падает на выбитую дверь. Сэмми дышит глубоко, как может. Надрывно и жадно. — Благодарю вас, мой Лорд... Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо-спасибо-спасибоспасибоспасибо! Кажется, слетает с языка, но музыкант не следит за ним. Скручивается от дикой боли, взвыв от неё же. Страх отрезвил, пускай голод никуда и не ушел. Сэмми смотрит на безымянного Бориса. На Выжидающего и скалящегося Лорда, сломавшего картонную маску, утробно рокочащего. Чернильный демон позволяет ему забрать эту жертву себе... Его не стоит заставлять ждать. Сэмми стоит прямо над волком.

Овечка, овечка, овечка. Пришло время искупить свои грехи.