angel's daredevil

      хёнджину вот вечно не ебется. в прямом и переносном смыслах. парень несется на своем поцарапанном скейте по ночному сеулу, проезжает неоновые вывески, что периферическое зрение мажет в кривые линии; на большой скорости делает кикфлип, спотыкается и прямо на светофоре падает коленями в асфальт. прохожие шарахаются, кто-то даже спрашивает: «малой, ты как?», — из машин, что должны дальше мчаться по серой ленте дороги, слышатся возгласы недовольства, но на все брюнету плевать. он сплевывает кому-то на ботинок, эффектно подскакивает, даже рваные джинсы не отряхивая, догоняет отъехавший скейт (благо — не он сам) и летит дальше по улицам.       если бы хван сегодня не решил врезаться в какого-то громадного оболдуя, до феликса доехал бы целым. его дорогой друг поселился далеко от него, его иностранная семья предпочитала загородную жизнь, но это никогда не останавливало хёнджина от ночных визитов. его тянуло к лучшему ученику школы, как магнитом, сильным таким, не отлипнешь. жвачкой к подошве, горячим клеем к пластмассе. вот уж не ожидал ни он, ни сам топ-ученик, что они будут общаться. феликс прилежный старшеклассник, родительская гордость, которую портит такое хулиганье, как хван хёнджин. научил курить, дал попробовать вишневое пиво, звал прогуливать и даже траву однажды принес вместе оттянуться.       феликс и раньше знал, что значит средний палец, но с хёнджином начал его еще и показывать. этот гангстер на недовольные возгласы, на учительские крики, на все ровным счетом поднимал два средних пальца ввысь — и пошли все нахуй! круто разворачивался на пятке, хватал феликса и тянул за собой в неизведанность, пока того сверлил взглядом его такой же приличный и не понимающий этого союза друг, ян чонин. такого осуждающего взгляда на глупую улыбочку, кинутую ему напоследок, хван еще не видел. конечно, никто не хотел, чтобы такой ангельский ликс возился с таким проблемным, ужасным дьяволом хёнджином, а уж когда феликс показал чонину фак — тот чуть не учинил скандал, мол, «ты уже не только им пропах, ты в него превращаешься!»       хёнджин тянул феликса за собой во все хуевое, чем может заниматься типичный подросток, а он послушно шел по пятам и лучезарно улыбался, невинный, набирающийся опыта котеночек, перебирающий лапками в разные стороны и старающийся удержаться в равновесии. никому это не нравилось, никому, кроме мамы феликса, считавшей хёнджина самым харизматичным, реальным и остроумным его другом, и твердящей «вот хёнджин да, троечник, а человек какой, ты дружи с ним». феликс дружил. мечтал о том, чтобы его грубо впечатали в стену и своим хмурым взором заглянули прямо в душу, щелкнули зубами по металлическому шарику на языке и глубоко поцеловали, чтобы хванов этот чертов прокол в глотке оказался. руки дрожали от такого парня, от такого горячего, от кого сексом, молодостью и рок-н-роллом так и пышет. даже вспотев, извалявшись в грязи и с запекшейся кровью на брови, хёнджин пах настоящим мужиком, тестостероном, отчего мягкий и почти женственный ли плавился и бесконечно тек.       хёнджину нравилось поить феликса и слушать его сокровенные секретики, нравилось делиться с ним сигаретами и спизженной у одноклассницы из портфеля одноразкой, нравился он с обветренными губами и красными белками после небольшого бланта. нравилось подолгу его обнимать во время просмотра фильма и отдавать ему последнюю картошину из мака, такую дорогую для парня без карманных, вымазанную жирно в кетчупе. нравилось уткнуться ему в волосы, ощутить едва уловимый запах шампуня и про себя хрипло заскулить от того, какой он ну ангельский. ли всегда смешно кряхтит и просит ослабить хватку, когда хёнджин его обнимает, но сильный и крепкий старший ни в какую не пускает, пока не натрогается. ладони гладят бедра, трогают острые коленки, срывают прерывистые вздохи, которые феликс, закусывая губы в кровь, держит при себе, но ему мало. всегда мало феликса.       черная шапка съехала набекрень, колени успешно разодраны в кучку маленьких царапин, бровь опять рассечена. ебаный рот этого хёнджина, приносит, как северным ветром, побитого и поебанного. феликс мнет футболку и оглядывается за собой вечно, думает, что маме сказать на этот раз насчет видочка (словно хёнджин не придумывает трогательную историю и без него), но сегодня смело впускает хёнджина в дом, отойдя на шаг. собаки вьются вокруг длинных ног, скрытых тканью мокрых (на улице дождь зарядил) джинс, хёнджин ставит цветастый скейт у двери, а сам шапку снимает и перекатывает металлическую штангу на языке. на языке сухо, на губах привкус ржавого железа и городской суеты. закатывает рукава, оголяя партаки, в том числе и слово «daredevil», что в переводе означает «сорвиголова». феликс, когда впервые увидел это слово аккурат под изгибом его локтя, подметил, что набили-то чистую правду! еще бы: хёнджин долго выбирал, чего бы такого правдивого о нем набить, кроме как «оставь надежду всяк сюда входящий».       веснушчатый ставит чайник, пока хёнджин разваливается на жалобно скрипнувшем стуле и смотрит многозначно на фрукты в стеклянной вазочке, после — на выход из кухни и на любимого феликса. взгляд сам застревает на его пояснице и скользит ниже, он ловит себя на жутком желании приподнять футболку и вжаться бедрами в ягодицу. такие желания его посещают чаще, чем желание покурить. трахнуть феликса — это подарок свыше, что-то непременно святое и очищающее. он чувствительный, и когда хёнджин об этом так не кстати вспоминает, то откидывает чуть голову, взгляда все также не сводя. кадык нервно дергается, когда он сглатывает напряжение. набесился, и теперь член невольно приподнимается на любую мысль не в то русло, так еще от феликса запах вишневой косточки, он только-только вышел из душа. в кухне дурман — его запах и комфорт, который он собой приносит.       хёнджину часто не хватает житейского уюта. он живет с полоумной бабушкой, которой вот уже лет двадцать как не до него, а из близких родственников только пьющий отец. чтобы много не чувствовать (лучше — вообще ничего, но хван не из равнодушных), парень ударился во все тяжкие, хоть на наркотики не пожелал подсесть, а-то образ быстро стерся во что-то безумно тоскливое. вместо этого парниша подсел на милую мордашку австралийского полубога. он не тактильный совсем, но жутко хочет сейчас обняться, просто не делает этого, чтобы не встал. нет, он не сорвется так просто, он же мужик, двадцать уже не за горами, пора за ум браться. конечно нет. или сорвется? они наконец одни, никто не помешает, если он немного попристает, самую малость.       — мама дома? — голос сам по себе хрипит, то ли от скуренной недавно сиги, то ли от горячего чувства в грудной клетке. благо, в мешковатой одежде не видно никаких лишних признаков симпатии.       — а ты думаешь, че я тебя так просто впустил? — феликс очаровательно хихикает, на хёнджина не оборачиваясь, а тот раскинутые руки аж к себе тянет и садится, привычно сгорбившись. поправляет короткие темные пряди и играется дальше с проколом на языке, чтобы себя как-то отвлечь.       — тебе как обычно? — спрашивает исключительно из заботы, знает, что хёнджин не изменяет черному чаю. он разворачивается к хвану, наконец собираясь поглядеть, что там приключилось сегодня с этим несносным, и выступить первой помощью. руки феликса на лице хёнджина — это особенное лекарство, не только для тела, но и для души. ли отходит к полкам, ищет небольшую аптечку и тянет ее за собой. ставит на стол шумно, роется под пристальным взглядом хвана, коим обычно коты любопытствуют.       — да, черный. — хван разглядывает тонкие пальцы феликса, венки по рукам, небольшие бицепсы. плечи, тонкую шею, пухлые губы, и вдруг застревает, когда холодные пальчики касаются подбородка, легко вздергивая. взгляд сам липнет туда, где и остановился, ладони сами собой ложатся на ликсовы бока и сжимают, показывают зачем-то очевидное преимущество. хёнджин сильный, и феликсу такие незамысловатые хватания за бедра очень приятны, для него нет ничего охуеннее тяжелых ладоней лучшего, на минуточку, друга.       — ты даже с рассеченной бровью красивый, — возмущается феликс и смущается своим же словам. легко гладит хёнджинову скулу, пока тот, как завороженный, высматривает душу в его широких зрачках. говорят, у человека зрачки расширяются, когда он смотрит на того, кто нравится. хёнджин это знает прекрасно с класса эдак четвертого, только не знает, правда ли это так. эта фраза крутится в голове заевшей пластинкой, пока разум что-то кричит о том, что на кухне свет ограниченный; что какая может быть любовь между чистым созданием и им, дьяволом, — непокорным и буйным.       джин забывает ответить. шелковистые локоны спадают на лоб, но парниша напротив нежно отбрасывает их. проводит ватным диском вокруг ранки, прикладывает к ушибу и что-то бурчит тихо.       — ну как ты так, а? намеренно в мужика этого вшатался?       — делать нехуй, — уж кому, а ему действительно нехуй. хёнджин невольно дуется, но долго не может — большим пальцем руки, что на его скуле покоится, феликс поглаживает нежную кожу, ласкает парня таким простым движением. хван склоняет голову к ладони, льнет к ней неосознанно и, сам себя пугаясь, дергается обратно, утыкаясь ранкой в перекись, шипит и чуть не валится со стула. ли его ловит, схватив за плечо крепко.       — не дергайся, я пытаюсь не навредить тебе еще больше, — ворчит ликс и тянется за пластырем, а хёнджин пока вспоминает о своем небольшом презенте и вытаскивает его из кармана, пока ли, высунув кончик языка, шарится в поиске того пластыря, что с квадратиком зеленки.       — я ж тебе взятку принес, — хван шуршит упаковкой шоколадки, кладет ее вместе с пожухлой, как он сам, розочкой на стол рядом с занятым младшим. тот смотрит секунду на образовавшееся на столе, потом на брюнета, и заливисто смеется.       — ты где это спиздил? о боже, хёнджин, откуда у тебя роза? нет, я понимаю, май… но роза? спасибо, что не две. — на бровь хёнджина в секунды отточенным движением накладывается пластырь с каким-то детским принтом, благо — не розовый.       — а я еще думал, одну нужно дарить или две, пиздец. — на полном серьезе облегченно выдыхает, пока ликс ставит едва живое растеньице в продолговатый стакан, а шоколадку к груди жмет, улыбаясь.       — моя любимая! спасибо, хён, — феликс наклоняется слегка, чтобы чмокнуть друга в щечку и глубоко в душе застесняться до писка своему действию, такому смелому и новому для них обоих, а хёнджин весь тает от любви. блять, у него на сердце сразу такой пожар, какого он не испытывал никогда в жизни. «господи, сначала я думал о сексе, а теперь о том, как он выглядел бы с обручальным кольцом на пальце».       — не зови ты меня так, хуй привстает, — между делом говорит хёнджин, но, по видимости, феликс ему не верит. — нет, правда.       — у тебя на меня привстает? вау, у грозы школы привстает на пай-мальчика, ой-ой, — ли довольно лыбится и подбирает две кружки вместе с шоколадкой, которую за кончик держит в зубах.       «еще немного, и я возьму тебя силой», звучит в голове как бы и вне контекста, и во властном взгляде это можно прочитать ровно до тех пор, пока ликс не уходит в свою комнату и мямлит «пойдем, непутевый», а хван тупит ему вслед олененком, тут же семеня следом по залу. в комнате феликса по обычаю чисто и прибрано. видно, феликс опять все раскладывал по цветовой гамме, потом по еще каким-то непонятным критериям. каждую стирку таким занимается, хёнджин даже видел подобное пару раз своими глазами. тот разваливается на кровати, как на своей, и блаженно улыбается — да, домой он точно сегодня не пойдет. феликс не пустит, даже если хёнджин начнет свое «ой, мне пора, уже так поздно». начинает каждый раз только чтобы услышать тихое «останься» или «побудь со мной, хён», получает от таких просьб эстетический оргазм. лицо само тянет уткнуться в пахнущее им постельное белье, все опять сводит в сладкой неге, и член предательски влажнеет на головке, чем вынуждает опьяненного хвана внюхаться в ткань сильнее. пахнет кожей, сладкой такой.       блять.       феликс садится рядом на кровати и касается его рукой. — все в порядке? устал?       нет, все не в порядке. у хёнджина в штанах явно не все в порядке. тот нехотя отпрянывает от ткани, но, видя феликса так близко, не может и не хочет отстраниться. по окну стучит мелкий дождик, разрушая установившуюся тишину.       — хён, что ты задумал?       почему-то хёнджина резко срывает с цепи. парень с тихим рыком нависает препятствием над феликсом, и тому остается лишь растерянно краснеть под парнем. он успевает увидеть только его темные глаза, полные чего-то неизведанного, прежде чем его грубо целуют, а тянущиеся навстречу руки жмут, схватив за запястья крепко, к кровати. хёнджина так кроет, что он даже не задумывается, согласен ли на такое феликс. он накрывает парня своим телом, давая ощутить всю крепкость и разгоряченность, и руки быстро перемещает под чужую футболку, что так и просится быть снятой.       феликс задыхается от эмоций. губы сами податливо раскрываются, когда хван давит на них языком и глубоко целует, заставляя мычать в поцелуй от.. удовольствия? это явно не то мычание, молящее прекратить, — это зеленый свет. слегка отстранившись, старший заглядывает в стеклянные глазки напротив.       — вот какие, значит, желания у ангела, м? — хван крепко берет за бедра мелкого и тянет на себя, потираясь бугорком на джинсах о чужой, вырывая блядское «ах», тут же сцелованное с поалевших губ.       хёнджину не нужен ответ, ему видно все и более чем, а феликсу стыдно в таком сознаться. стыдно сказать, что он абсолютно прав, и что его безбашенный образ — причина оргазма не только местных девчонок, но и его. что запах сигарет от него внезапно приятный, а крепкие объятия, сука, заводят. взгляд хвана похож на взгляд одичавшей кошки, он ощутимо впивается губами, а затем и зубами в нежную кожу на шейке, а из феликса вырывается лишь страдальческое «боже, хёнджин», руки сами хватаются за накрывшие жарким одеялом плечи и совсем не спешат остановить чужие руки, лапающие внаглую хрупкое тело под собой.       — ты дрожишь, — выдыхает хёнджин куда-то в шею, его слабость перед феликсом можно практически физически ощутить, хотя бы тем, как он потирается стояком о чужой, что только что оказался им замеченным. — детка, пиздец.       хёнджин его натурально вылизывает, начинает с шеи и заканчивает только где-то между ног, где феликс уже догорает и жмет ладонь ко рту, то и дело выстанывая что-то нечленораздельное, пока чужая штанга на языке ласкает аккуратно мошонку и спускается ниже. хван по-хозяйски приподнимает тонкие ноги, закидывает себе на плечи и обнимает их с трепетом, языком давит на вход и кидает взгляд вверх — на феликса, такого уязвимого и крохотного в сравнении, дрожащего и цепляющегося за его волосы свободной рукой, той, которую не кусает.       пиздец. натурально невероятно. они вот недавно говорили о том, какие девочки заводят, и сейчас хёнджин понимает, что мастерски описывал феликса, ну а феликс — его, все спалило выражение «без башки». вот кто, блять, среди девчонок вообще без башки? все такие серьезные, с приоритетами и планами на будущее, без башки тут только хван хёнджин.       когда у ликса трясутся ноги от возбуждения, что приносит чужой настойчивый язык, тот наконец отрывает покусанную и слюнявую руку ото рта, едва дышит, шарится где-то под подушкой и подкидывает хёнджину тюбик, который тот по звуку определяет и, не отрываясь от чужого тела, мажа мокрыми губами по тазобедренной косточке, выливает на пальцы лубриканта, да побольше. руки у самого ходуном ходят от того, как стояк на джинсы давит, словно вот-вот и сломается от напряжения, а уж когда феликс стонет, ощущая в себе угловатые длинные пальцы один за другим, с крышей хван прощается надолго. теперь вылизывать ликса сладко, даже противно приторно. хёнджин трется щекой о чужое колено, пальцами вытрахивая из младшего остатки здравого смысла, пока тот мечется по одеялу, выгибаясь навстречу. да, хёнджин определенно гладит заветную точку, когда стоны превращаются в скулеж, заставляя того начать хотеть просить пощады — нельзя быть таким сексуальным, нельзя так красиво сходить с ума от него и только, нельзя вот так просто отдаться хвану без претензий, доверить свое тело.       — я не сделаю ничего, пока ты не попросишь, — хёнджину дурно, трудно говорить. слова еле достают до реального мира, а взгляд от возбуждения животного плывет, но он смотрит так искренне, замедляет движение пальцами, проворачивает и добавляет третий, заставляя парня вновь задрожать. — я не хочу, чтобы это было только мое желание.       — только твое желание? идиот, блять! ой, извини, — у феликса эдакая белая горячка. он смотрит ошалело на хёнджина, словно вот он сейчас остановится, прекратит, уйдет, и тот приподнимается над ним, дабы в глаза точно смотреть. феликсу даже сейчас так комфортно в этих глазах тонуть, ну а хёнджину глубже погружаться и некуда.       — извини, я не хотел, просто, — ли еле связывает слова в предложения, но хёнджин назло ждет, не ускоряет движения, растягивает парня в ожидании прямого согласия. — хёнджин, ну пожалуйста.       — что, солнышко? — хван почти сдается. в нем сидит голодный зверь, рычащий и пыхтящий, но держится от добычи в стороне. лбом тот утыкается в чужой, мягко на контрасте целует алые губки и смиренно ждет.       — я хочу, чтобы утром меня всего ломило от того, как ты втрахивал меня в постель, — феликс, о боже, всхлипывает. в нем столько эмоций поселилось и чувств одновременно, что больше слова из горла и не лезут, зато руки тянутся обнять, прикоснуться, лезут под одежду, гладят спину, хватаются за ремень, пока чужие осмелевшие пальчики не убираются старшим в вежливом движении. хван вытаскивает из юноши пальцы и звенит бляшкой ремня, заставляя сердце феликса глухо удариться раненной птицей о ребра. хван с облегчением выдыхает, пару раз проводя по твердой эрекции ладонью и растирая естественную смазку по стволу, прежде чем вылить прозрачного лубриканта на себя и на ликса, так, чтобы и на его член попало — так ведь гораздо приятнее будет кончать.       — блять, феликс… — хёнджин не может найти слов такой картине. ему головокружительно смотреть на такого феликса: когда футболка задрана до ключиц, ножки сведены, вид такой невинный, что валить и трахать до умопомрачения. — ты моя ебаная мокрая мечта.       — от ебаной мокрой мечты слышу, — ликс находит в себе силы усмехнуться, но, когда чувствует у входа головку, жмущую на пульсирующие в нетерпении стеночки, почти задыхается и едва не кончает уже на этом этапе. наполовину войти оказывается довольно проблематичным, приходится покачать бедрами, добавить еще смазки, растянуть посильнее пальцами, разведя их в разные стороны, но феликсу слишком кайфово от подобных взаимодействий конкретно с хёнджином. он готов терпеть любой дискомфорт, лишь бы его первым парнем был он, и похуй, что будет утром, как они поговорят наконец о своих чувствах, когда у ликса это вечно «эм, ну я походу крашнулся», а вот у хёнджина уже точно «я тебя люблю».       — я тебя люблю, слышишь? — ему не кажется, что хван это в действительности говорит, вытирая легко слезы, навернувшиеся у ликса, пока член внутри по основание наконец оказался. хёнджин не двигается какое-то время, а затем полностью вытаскивает и вгоняет по основание, несколько раз, пока проскользнуть получается четко, и ли потихоньку забывает о боли, жгущей копчик.       — я тебя тоже, — хочется внезапно расплакаться в плечо хёнджину, если бы только момент был подходящий. когда тот позволяет себе толчок, медленный, размеренный, у феликса сами собой закатываются глаза, и хвановы руки начинают подрагивать. тот выпрямляется, теперь не нависая над младшим, и подтягивает его повыше на свои бедра, небрежно разведя ему ноги.       — вот и поговорили. — ухмылка на его лице становится предзнаменованием к пиздецу. феликс чувствует себя почти в невесомости — именно туда его резкие и отрывистые толчки хёнджина отправляют. одной рукой тот держит его за бедро, крепко сжимая, по-собственнически, а второй водит по члену легко, совершенно не напрягаясь, лишь растирая по нему влажную смазку. у феликса шарики за ролики заезжают конкретно уже на паре таких толчков, сдерживаться и порнушно не стонать кажется невыполнимой задачей. соседи уже явно не спят, пока ликс на выдохе в который раз произносит свое излюбленное «ебать, хванни», которое звучало и когда тот пугал его, и когда радовал, и теперь, когда хёнджин жарко берет его здесь, на кровати ликса. жаль, что не на родительской, — было бы, что интересного вспомнить.       хёнджину, не поверите, хорошо до ужаса. в груди все стискивает с каждым стоном самыми разными ощущениями, его мальчик такой узкий и горячий, что тело быстро покрывается испариной (причем у обоих). хёнджин целует его, кусает и снова вылизывает, только уже другие участки прелестного изящного тела. оставляет засосы на шее, ключицах и груди, ведет кончиком языка по соскам, впивается клыками в плечи, целует щеки, скулы, губы, языком мажет по линии челюсти. дотягивается даже поцеловать в висок, а феликс плавится. он успевает оставить пару укусов в отместку, расцарапать чужую спину и научиться толкаться навстречу. чувствуя ноготки в области лопаток, хван меняет угол проникновения и силу — теперь он вбивается в ликса глубоко и часто, то и дело проезжаясь по простате оголенной головкой, — спасибо, что резинки под рукой не оказалось. феликс ебически быстро отлетает на другую планету.       уже скоро рука хёнджина остается мокрой от чужой спермы, а сам он вжимается в чужие бедра собственными с громким полустоном-полурыком, остывает пару секунд, нависая лавиной над ли, и гладит его дрожащие ноги. у брюнета, да и у блондинистой макушки ликса, в глазах цветные пятна и космос, в голове приятная пустота, а по телу легкие разряды.       — прости, я..       — кончил в меня, да. охуенно, боже. — ликс блаженно смеется, прикрыв тяжелеющие с каждой секундой веки. — мама будет через пару часов, может, сначала поспим, а потом уже?       — а потом уже все остальное. — хёнджин улыбается ему. искренне.