Где моя любовь?

Май. Так просто, совсем легко на душе, вокруг столько всего, что глаза разбегаются. Солнце приятно греет кожу, заставляет жмурить глаза и появляться веснушкам на лице и плечах. Такие дни, обычно, запоминаются на многие годы, а то и на всю жизнь, и Серёжа помнит, всегда будет. В мае, когда удавалось наконец отдохнуть от подготовок к экзаменам, они вместе с Олегом убегали смотреть ни на звёзды, ни на облака, плывущие по небу, чаще пасмурному, а на друг друга, лёжа на траве и ласкаясь под весенним солнцем. Это было волшебно, будто бы время останавливалось, будто бы всё вокруг замирало, и ничего уже не имело значения кроме синих глаз напротив и карих с другой стороны. Они были друг для друга созданы, Мариванна часто шутила на этот счёт, но они и не обижались, наоборот им было приятно, они даже сами смеялись. На уроках литературы в девятом классе, когда все читали Онегина, Олег либо прогуливал в комнате, досматривая сны, либо засыпая на самом уроке, и как не старался Серёжа приобщить его к культурной части их страны, всё равно после уроков, вечером в спальне, лёжа под одним одеялом, пересказывал этого самого Онегина. — Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень. Не столь различны меж собой, — пересказывал отрывок Разумовский, обнимая Олега за руку и сонно зевая, — Прямо как мы с тобой, Олеж. Только конец у нас будет другой, — мечтательно протянул Серёжа, устраиваясь поудобнее. Олег вопросительно промычал. — А какой у нас будет конец? Как у диснеевских принцесс? Долго и счастливо? — Волков улыбается, убирает упавшую рыжую чёлку с глаз, заправляя её за ухо, и смотрит — любуется. — У нас не будет конца — только начало, — произносит Серёжа и засыпает. Вот так просто, без всяких лишних слов, потому что ничего ему больше от жизни не надо, лишь бы Волков был рядом и продолжал убирать чёлку, делить одеяло и целовать утром в лоб. В мае вода кажется слаще, дождь ощущается не таким холодным, а чувства накаляются всё чаще и поцелуи будто бы мёд. Май после десятого класса был волшебным, потому что это был свободный месяц: без всяких экзаменов, проверок и выпускных, а нёс он в себе только теплоту и нежность. Серёжа и Олег сбегали всё чаще, всё дальше и каждая такая вылазка становилась длиннее и опаснее, а наказания за них строже. Но им было наплевать, ведь они вместе, а это самое главное. Когда они лежали на траве, и сумерки сгущались над ними, они уже размышляли о будущем, как хорошо было бы жить вместе, учиться в одном университете и быть счастливыми. Говорил и мечтал только Серёжа, а Олег на всё соглашался, кивал и улыбался мягко и нежно, чтобы его Разум радовался и мечтал дальше, лишь бы не останавливался и не падал в пучину своих страхов и кошмаров. Олег о них знал, он их и останавливал, успокаивал Серёжу раз за разом и не выпускал из своих рук, пока оба не заснут. Сначала было тяжело, трудно, но Волков был сильным, был готов спасти, уберечь, выстоять. — Ты чего задумался? — тихо спросил Серёжа, поднялся на локте и заглянул в глаза Олега, такие глубокие и тёмные, напоминающие тот самый кофе, которым они смогли побаловать себя, когда сбежали после парада «Победы». — Всё в порядке, Серёж. Всё в порядке, — они встретились взглядами. Они поняли друг друга и без слов, да и глаза могут сказать больше. Им было страшно, мечты мечтами, но им не всегда будет семнадцать, они не будут вечно убегать. Что если их разбросает по разным местам? Если кто-то из них не поступит, если кто-то из них влюбится в другого, другую… Им было страшно: Серёже, потому что он не видел смысла ни в ком другом, кроме Олега, а сам Волков боялся, что он может не уследить, не оказаться в нужный момент рядом. Это они друг другу сказали невербально, просто посмотрев друг другу в глаза, и если Олег мог и не повторять вслух для себя, что всё хорошо, то Серёже нужны были миллион подтверждений и в устной и в письменной форме, желательно. — Всё будет хорошо. Мы справимся, — Олег тянется за поцелуем, встречается с губами Разумовского, растянутыми в горькой улыбке, и тут же её стирает, потому что они сейчас есть друг друга, они вместе. И как говорил сам Серёжа год назад, для них конца не существует, только бесконечное начало. — Я люблю тебя, — голос Разумовского прозвучал еле слышно, он дрожал не только от вечернего холода, но и от переполнявших эмоций. Губы предательски дёрнулись, глаза стали наполняться влагой, и смаргивать было бесполезно, потому что Олег не поверит, что это просто соринка. Волков обнимает крепко, в его объятиях тепло и тесно, но эта теснота приятна. В его объятиях можно тонуть вечность, они лучше всякого успокоительного, лучше тонкого одеяла в комнате. Серёжа дрожит, а Олег прижимает к себе ещё ближе, укрывает собой, словно птица своих детёнышей от надвигающегося шторма. Целует Разумовского в висок, гладит по спине, успокаивая, и повторяет одну и ту же фразу, словно пластинка заела. — Когда будем жить вместе, я тебе испеку торт на день рождения. Большой, свечек куплю столько, чтобы смог загадать тысячу, нет, миллион желаний. А потом вручу подарок, но не скажу какой, ты же любишь сюрпризы. Да, Серёж? — А Серёжа только угукает и кусает кончик большого пальца, упираясь щекой в плечо Олега, улыбаясь сквозь слёзы. — Потом мы будем гулять всю ночь по Питеру, ты сводишь меня по всем памятным местам, расскажешь про каждое здание, кто и когда его построил, а по средам мы всегда будем ходить в Эрмитаж смотреть на картины. Так? — Разумовский кивает, истерика почти уходит на второй план, потому как мечты начинают вновь наполнять голову, окрылять тело, — А по вечерам пятницы мы будем ходить в кино и покупать самый большой попкорн с карамелью или заказывать пиццу, если будет дождь. Я куплю тебе компьютер с первой зарплаты, когда буду работать, и даже не спорь, и кресло, чтобы спина не болела. Олег провёл ребром ладони по позвоночнику Серёжи, заставляя его выпрямиться, они опять посмотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова, и так даже правильнее. Волков вытер дорожки от слёз большими пальцами, руки со щёк не убрал, а по-ребячески сдавил их несильно, от чего у Серёжи губы бантиком сложились, и поцеловал в кончик носа совсем как маленького. Но этого только теплее стало, бабочки закружились внутри от прилива нежности. Куртка Олега была накинута на пока ещё не сутулые плечи, и они шли обратно, не боясь опоздать на ужин или вовсе прийти после отбоя. Для них времени не существовало, оно сразу же испарялось, когда они переступали границу дозволенного, убегая за территорию детского дома. Май в одиннадцатом классе получился странным, он был не таким, как все предыдущие, и это пугало в какой-то степени. Разумовский сидел за уроками дольше обычного, принимал участие чуть ли не в каждой олимпиаде, хотя, конечно, так и было, готовил и защищал проекты, закрывал все долги и утопал в учебниках. А Волков торчал всё время в спортивном зале или во дворе детского дома. Утром уходил рано, чтобы пробежать поле ни один и ни два раза, поупражняться на турниках, кое-как потом успев на завтрак. Исправлять хоть как-то своё положение по остальным предметам помимо ОБЖ и физкультуры, Олег пытаться даже не стал. Серёжа, конечно, помогал немного, но Олег отказывался наотрез напрягать своего друга, потому что видел, как у того голова пухнет. Беспокойства в мае было хоть отбавляй. Экзамены уже были не за горами, а время нещадно летело вперёд, в неизвестность. Как-то во вторник вечером, когда Волков возвращался из спортивного зала, обычно это бывало уже после отбоя, потому как Олег не мог уснуть от роящихся мыслей, зашёл в комнату и увидел Серёжу, сидящего на подоконнике и обнимающего подушку Волкова. Со стороны другому человеку показалось, что это совершенно нормально, почему бы просто не посмотреть в окно, сидя на подоконнике, но вот только Разумовский не мог этого делать, потому что ему было некогда. Олег закрыл дверь, та щёлкнула, как только замок встал в пазы, и Серёжа вздрогнул, оборачиваясь на звук. Его глаза были красными, опухшими, и Олег верно понял, что от слёз, потому что щёки блестели. Он подошёл к подоконнику, забрал подушку и кинул её обратно на кровать, взял Серёжу на руки, совсем как маленького, как это делали в детстве, и уложил на свою кровать рядом с собой. Вообще, кровать была их общей, но в этот год они начали засыпать по-отдельности и на разных. Олег обнял Серёжу, и тот бросился в беззвучную истерику, дрожа так сильно, как никогда раньше. Волков неизменно гладил по спине, прижимал сильнее и целовал в висок, убирая чёлку с глаз. — Тише, тише, я рядом. Я с тобой, — шептать эти слова, словно мантру, и не отпускать ни на миллиметр. Олег поклялся самому себе однажды, когда только подружился с маленьким Разумом, что ни даст в обиду никому, а когда узнал, что другие ребята-обидчики лишь пустой звук и Серёжу нужно спасать от самого себя, взялся за свои обещания основательно. И сейчас он повторял именно тот стишок, что придумал в детстве, когда опустившись на одно колено перед Разумовским, воткнув палку заместо меча:       В голову получит каждый, если не успеешь дать сдачи,       И все твои кошмары получат в придачу! — Он, Он, — Серёжа заикался, глотая всхлипы и слёзы, а Волков и не торопил никуда, проводя вверх-вниз по спине, — У меня не получится. Я провалюсь и улечу в неизвестность, а Он будет смеяться и каркать так ужасно, что у меня уши свернутся трубочку. Олег, я ничего не хочу, мне так страшно. И футболка пропитана слезами, болью, и Олег тоже впитывает эту боль, пропускает через себя всё, что чувствует Серёжа, и прижимает к себе ещё ближе, почти срастаясь с ним. Спустя бесконечные мгновения Разум утихает и проваливается в сон, и этот сон будет оберегать Волков, чего бы это не стоило. Он не двинется, не шелохнётся, только укроет посильнее одеялом и обнимает со спины крепко-крепко, но утром кто-то из них раньше проснётся и уйдет, потому что так нужно, чтобы жить потом можно было, и у обоих будет душа разрываться на части от того, что не хватает в последних днях мая любви. На последнем звонке им удаётся сбежать. После того, как на них нацепили ленточки, сказали пламенные речи и пожелали удачи на экзаменах и в жизни, оба незаметно вышли из актового зала, стянули эти дурацкие ленточки и побежали в комнату, пока ещё играл концерт. Дверь защёлкнулась; из окна дул приятный майский тёплый ветер, он ласкал кожу и разгонял мурашки по обнажённой шее, потому что её Волков целовал, жадно и откровенно. Ленты валялись в углу, пиджаки всё же аккуратно повесили на спинку стула, а остальное летело на пол. — Олег? — голос Разумовского звучал пьяно, щёки горели красным, но весь он был просто божественен, прекрасен. — Серёжа, — они целовались жадно, будто бы последний раз, будто бы завтра наступит тот самый конец, которого у их истории нет, но в душе Серёжи был страх, липкий и холодный страх, перемешанный с любовью и страстью. Они стонали имена друг друга, шептали разное друг другу на ухо, повторяли мантру, словно пьяные, и целовались, будто бы были голодными, и им этого было мало. Чувства кипели в телах обоих, где-то там, в другом корпусе, был слышен концерт, а в комнате у Олега и Серёжи был свой — личный, приватный, лишь для них одних. После секса думалось проще, как-то всё розовее становилось, и Серёжа вновь стал мечтать, в нём опять появились силы рассуждать, как будет здорово жить вместе, ходить по средам в Эрмитаж, по пятницам есть попкорн в кино или заказывать пиццу, если будет дождь. Как Олег испечёт ему торт, а Серёжа загадает миллион желаний, но все будут как одно — быть вместе. Всегда. — Я люблю тебя, Волче, — шепчет Серёжа и смотрит, как сгущаются сумерки над Петербургом. За окном ещё слышны отдалённые звуки музыки, последней «крутой» дискотеки, а у них в комнате своя музыка — молчание и одно дыхание на двоих, прерываемое поцелуями. — И я люблю тебя, мой Разум. Окно в комнате открыто, наполняя помещение прохладой и свежестью. Кровати заправлены, на столах убрано, а в шкафу не висит ни одной вещи. Только в тумбочке Разумовского осталась полупустая пачка презервативов и пара листков с заданиями по информатике, а ещё повестка Олега. Мятая и рваная. Серёжа сидел на краю кровати и долго смотрел в окно, потому что собрался он за несколько минут, совершенно не понимая, что он делает, да и собирать сироте было нечего, а всё оставшееся время он просто смотрел в окно. Один. Без Олежи. Попрощаться толком они не смогли, произошло всё очень сумбурно, обнимались непозволительно мало и даже не поняли, что сказали друг другу на прощание. Одно только понял Разумовский позже: ему пришло одобрение на поступление, а Олег даже не пытался никуда поступать — добровольно отправился в армию. Волков бросил его здесь совершенно одного, в этом огромном городе, огромном мире, кинул на произвол судьбы, даже не сказав ничего толком. Разумовский долго бил по стене, заливаясь истерическим смехом и глухими рыданиями. На самом деле он не знал ничего об Олеге, как он в военные попал. Лишь помнит, как к нему Волков пришёл с этой бумажкой и с горечью в глазах, потому что почти никогда не плакал, а дальше всё как в тумане. Когда Олега забирал автобус, Серёже, наверное, показалось, что у Волкова впервые так видно страх в глазах. Да, показалось, а у самого тогда улыбка была на губах, и глаза ошалевшие.

***

Серёжа отучился, построил карьеру, стал известным и, вроде бы, был счастливым. Так его назвали просто потому, что у него были деньги, крутой проект, делавший людям добро, но это всё равно было не то счастье. Каждый день с момента поступления в университет он смотрел новости, хотя раньше их терпеть не мог, потому что все говорили либо о войне, о политике или о том, как всё печально в стране. Но с момента призыва Олега, Разумовский помешался на федеральных каналах. Сначала всё было спокойно, они смогли созваниваться по выходным, иногда Серёжа носил передачки, что мог купить на свои гроши в виде льготной стипендии: несколько пар новых носков, набор для бритья, мог положить конфеты, совершенно не понимая зачем. И с каждым годом такие встречи были редки, каждый поцелуй был будто последний, теплота объятий Волкова будто бы угасала с каждой секундой всё сильнее и сильнее, а потом его отправили в Сирию, и Серёжа слетел с катушек окончательно. Теперь ему пришлось пить успокоительные, но и те не особо помогали. Кошмары возобновились, стали сниться намного чаще, были длиннее, а Он смотрел хищно и улыбался, скаля острые зубы и расправляя чёрные крылья. Серёжа просыпался в холодном поту и всё время шарил рукой около себя, но Олега не было рядом, он был далеко и будто нереален, будто бы его никогда и не было. Разумовский обнимал покрепче подушку, смотрел перед собой на обшарпанную стену и пытался успокоить самого себя, но вместо рук Олега у себя на плечах, он чувствовал, как Он сдавливает шею и что-то шепчет холодное и гадкое на ухо. — Я буду с тобой, рядом. Всегда. И этот голос противный. Он омерзителен, не только голос, но и его обладатель. Серёже с каждым разом всё страшнее и страшнее засыпать, он пытался не спать вообще, когда ему было особенно страшно, когда он узнал, что в Сирии случился теракт. Тогда он сидел на побитом подоконнике своей комнаты в общежитии и смотрел на ночной Петербург, вспоминая, как хотел провести по нему Волкова, рассказать про каждое здание, кто его и когда построил. Тогда была, вроде среда, а по средам они ходили в Эрмитаж, потому что по средам мало народу. В Эрмитаже было красиво, Серёжа долго стоял у каждой картины и говорил о каждой из них, забывая, что он один. Но надолго Разумовского не хватило. В четыре утра он уснул прямо на подоконнике и ему снился май после десятого класса, а ощущалось, что это был май одиннадцатого. Серёжа поступил в университет, Волков пошёл в колледж, но потом его отправили на контракт. Через год он, правда, вернулся, и Серёжа был этому очень рад. К этому времени он уже заканчивал университет, стал заниматься социальной сетью, запустил пробный проект, ожидая оценки и предложений, а Олег стоял на кухне и заваривал чай, что-то напевая себе под нос. — Они приняли! Они приняли! — кричал Разумовский на всю комнату, потому что она была единственной вместе с крохотной кухней, так как на большее не хватило бы льготной стипендии. Он обнимал крепко Олега, потом стал прыгать на старом диване и упал, когда нога соскочила, теряя сознание. — Молодец, Серёжа, ты молодец, — говорил голос Волкова, но силуэты почему-то были расплывчатые и нечеткие. После триумфа Серёжа перестал быть Серёжей и стал Сергеем Разумовским — миллионером, филантропом и основателем социальной сети «Вместе». Его называли счастливым, таковым себя он тоже считал, ведь рядом с ним был Олег Волков, а другого для жизни и не надо. Но кошмары никуда не испарялись, по ночам того Серёжу никто не обнимал и чёлка с глаз тоже никто не убирал, но когда Сергей Разумовский сильно нервничал перед встречей или презентацией, то Олег появлялся сзади, смотрел, как Сергей умывается и пытается убрать волнение. — Ты сможешь, ты справишься, — говорил Волков в зеркале. А потом пришло письмо, которое шло, наверное, вечность. Сергей разорвал бумажный конверт, который не сочетался со всей новомодной техникой, и задрожал в припадке. Олег Волков. Мёртв. По всей комнате валялись осколки, витрины были разбиты все. Боттичелли был Богом сохранён и не разорван, а на полу виднелась кровь. Пустая банка из-под таблеток укатилась по стол, Серёжа, тот самый Серёжа, сидел у самого окна, глядя перед собой, пытаясь не закрыть глаза. По комнате ходил Он, зубы свои острые скаля, крылья расправляя чёрные, противно говоря о том, что все кругом предатели, что кроме Него у Серёжи никогда не будет. Что любви не существует и что есть только конец конца, а не только одно начало. Серёжа плакал. Голос его дрожал, крики постоянно тревожили Марго, но он ничего ей не отвечал, он все твердил в пустоту: «Где Олег? Где моя любовь? Почему он ушел и оставил меня? *». Он вспоминал май девятого, десятого класса, но напрочь забыл про одиннадцатый, потому что там и приятно и больно, и Он всё стёр, предпочитая давить на Серёжу болью. — Если тебе больно, то мне тоже, если тебе будет страшно, то я приду в любую минуту*, — говорил Олег, убирая чёлку с глаз и проводя ладонями по спине. — Ты убежал, убежал, да? Я не хочу знать, просто вернись домой ко мне…*