Душа моя будет рядом

Серёжа мраморный, Олег в этом уверен. Он давно уже перестал спрашивать себя, насколько талантливым был скульптор, создавший самое красивое творение во вселенной. Теперь он просто смотрит. Едва дыша, забывая моргать и отмирая лишь, когда Разумовский резко поворачивается к нему всем корпусом и, капризно хмурясь, тянет: «Оле-еж…Ты здесь?» Конечно здесь. Он не уверен, что когда-то сможет оказаться где-либо ещё. Волчья преданность не позволит. В ответ он лишь дёргает головой, чтобы не было видно смущения, читающегося в каждой чёрточке лица, и говорит нарочито грубым голосом: «Конечно, где ж ещё». Серёжа такой пронзительно гениальный. Его лицо становится ещё прекраснее, когда он, отрываясь от очередной книги, с трудом выцарапанной в скудной библиотеке приюта, впивается в Волкова взглядом, сверкающим ярче звёзд, и лихорадочным шёпотом пересказывает сюжет, или биографию очередного художника, или десятки раз подряд читает ему стихотворение, чтобы и Олег разобрался в дебрях дактилей и ямбов. Олег не понимает ни черта, но слушает, так внимательно, что не заметил бы и взорвавшуюся рядом бомбу. Когда до него наконец доходит, Разумовский откидывает волосы со лба, кивает и улыбается самой тёплой улыбкой. Волков, смотря на неё, понимает, что вытерпит ещё сотню лекций о компьютерной анимации и попросит о дополнительной, чтобы эта улыбка продолжала обжигать его сердце. Серёжа такой хрупкий. Когда он стоит перед очередной картиной, склонив голову и чуть покачиваясь от возбуждения, а солнце, отражаясь от музейных витражей, замирает в Серёжиных волосах, Олегу кажется, что лучи проходят насквозь. Его хочется защищать. Хочется схватить в охапку, осторожно, но крепко, и унести к себе в комнату. Запереть. Сохранить это чудо только лишь для себя. Но вместо этого он всюду таскается следом за ним – верной тенью, всегда готовой охранять и беречь. Серёжа так трогательно кусает губы, когда обрабатывает костяшки Олега, сбитые в миллионный раз. Это больно, конечно, но он никогда и на долю секунды не задумывается перед тем, как просто и ясно объяснить, что случается с каждым, кто пытается обидеть Сергея Разумовского. Их всё больше недолюбливают в приютском медпункте – на Волкова уходят почти все запасы. Поэтому им приходится тратить экономно. Стирать бинты по многу раз: Разумовский всегда делает это сам, молча, только грустно поглядывая усталыми, но благодарными глазами. Заменять заживляющие мази нежными касаниями холодных пальцев и невесомыми поцелуями. Серёжа так отчаянно кричит по ночам. Одеяло оказывается на полу, обычно бледное лицо пылает, волосы облепляют влажные от пота и слёз щёки. Олег сходит с ума от тревоги: против кошмаров его кулаки бессильны. Настигнувшее впервые ощущение собственной беспомощности раздирает изнутри, заставляя сбивать костяшки уже об стены. Но в конце концов лекарство, помогающее хотя бы немного, находится – и это вновь руки Олега. Не в силах просто смотреть, Волков садится на колени у изголовья Серёжиной кровати. Прекрасное лицо искажено гримасой боли. На подушке он замечает несколько маленьких пятнышек крови и нервно дёргает головой, понимая, как сильно будет болеть прокушенная губа Разумовского на утро. Оценивая масштаб поражений, Олег осторожно отводит от лица прядь огненных волос, в очередной раз наслаждаясь их мягкостью. И вдруг чувствует, что…недостаточно близко. Кровать чуть скрипит когда Волков за ловкие пару движений перебирается к стене и кладёт голову Серёжи себе на колени. Разумовский, чуть вздрогнув, приоткрывает потемневшие глаза. – О-олеж? – Спи. Я здесь, всё в порядке. Слова почти слетают с губ Разумовского, но нежелающий отпускать сон берёт верх. В комнате вновь воцаряется тишина. Олег откидывает голову к стене, продолжая перебирать рыжие пряди. Подумав пару секунд, он начинает негромко петь. – От края до края небо в огне сгорает, и в нём исчезают все надежды и мечты. Но ты засыпаешь, и ангел к тебе слетает, смахнёт твои слёзы, и во сне смеёшься ты… Голос предательски дрожит, но Олег продолжает. Серёжа дышит размеренно и почти спокойно. – Засыпай на руках у меня, засыпай, засыпай под пенье дождя. Далеко, там где неба кончается край, ты найдешь…потерянный рай.