однажды эти голубые глаза отнимут у тебя все

— Однажды эти голубые глаза отнимут у тебя все. Помяни мои слова. Те, что побеждают богов, просто не могут оставаться такими как все.

— Да что за чушь ты несешь? — вскрикнул блондин, сверкая небесными глазами.

— Думай о предначертаном, следуй по течению жизни, Человеческое дитя… — выдохнул Момошики, оставляя Кару на его руке.

Парень обессилено провел ладонью по лицу, неожиданно отмечая то, что она повлажнела. Рой мыслей давил, и усталость брала вверх. Обида выворачивала молодую душу, пока ее обладатель все так же, согнувшись, закрывал свой взор рукой. Как же ему надоела эта устоявшаяся в мире несправедливость. Он всего лишь хотел добиться уважения родного отца, разве он виноват в этом? Разве он заслужил все эти устремленные на него разочарованные взгляды? Они всегда видели в нем лишь никчемного сынка хокаге, игнорируя его настоящего. Да ладно, плевать на этих лицемеров, он хотел похвалы, любви отдавшегося работе отца, хотел, что бы он увидел его, Боруто, настоящего. Что ему оставалось, кроме как взять, черт его дери, это гребаное устройство? А теперь от него отвернулись все, не пытаясь и понять, почему он так поступил. Даже самые близкие, те, кто, казалось, всегда будут следовать за ним, поддались какому-то стадному инстинкту, поджимали губы, стоило завидеть им Боруто. Разве желать тепла плохо? Разве хотеть, чтобы твой собственный отец признал тебя, как шиноби, это преступление? Так тяжело. Дыхание парня очередной раз сперло в груди, стоило ему мысленно переключиться с друзей на семью. Химавари, маленькое солнышко, изредко подходила к брату, чтобы поддерживающе сжать в своих тонких руках, но на нее не могла не подействовать гнетущая атмосфера дома. Все делали вид, что ничего не изменилось, что все так же хорошо, но никто из них никогда не умел врать себе. Отец совсем перестал обращать на младшего Узумаки внимание, будто избегая даже смотреть на сына, не говоря о разговорах. В один миг будто оказалось, что и не было никогда у него второго ребенка. Вот он, поздно возвращается из резиденции хокаге, присаживается и ловит в медвежьи объятья дочурку, пока его уже-не-существующий сын смотрит на все это из-за угла лестничного проема, игнорируя жжение в глазах. Мама смотрит печально, тоскливо, и даже в ее взгляде, от которого хочется убежать, всмотревшись, можно разглядеть это чертово осуждение. Как он мог разочаровать тех, кто никогда и не верил в него? Ах, да, сын великого седьмого хокаге. С каждым днем клеймо, отныне покорно висевшее на нем, тянуло вниз все сильнее. Изгой. Неудачник. Позор. Колкие взгляды людей, которых сам парень видел впервые обжигали, перешептывания за спиной пускали табуны мерзких мурашек, и, казалось, от этого не сбежать. Казалось, что он сейчас повязнет в этом болоте слухов и презрения и никогда не сможет выкарабкаться, утонет, захлебнётся. Ноги лениво переносили тело, а под глазами залегла тень синяков, сообщая о пережитых бессонных ночах. Он просто не мог спать. Хотел, но стоило закрыть глаза, как в памяти всплывали люди, много неизвестных ему людей с их кривящимися в презрении губами. Невольно приходили на ум рассказы о детстве его отца, нет, Наруто Узумаки, седьмого хокаге. Это ты чувствовал? Так какого черта же допустил то, что твой сын переживает то же самое? Какой отец ты после этого? Какой ты хокаге, раз обрек своими действиями одного из жителей на такое гонение? Не ты ли обещал, что будешь лучшим? Законченный эгоист. Пятерня вплетается в волосы, слегка натягивая, в слабой попытке отогнать гудящую головную боль. Подумать только, они все разом забыли про его победу над Момошики, хотя тогда были так горды потомком своего героя, который сейчас позорно лишен даже своего протектора. Как же все же унизительно. Потухшие голубые глаза скользят к окну, из которого он, к своиму удивлению, видит Сараду, Мицуки и Конохамару, которые явно собираются на миссию. Интересно, как скоро к ним приставят нового участника седьмой команды, как когда-то Сая, после ухода Учихи из деревни? За эту мысль парень цепляется подозрительно долго, смакуя. Реакции Саске на его жульничество на экзамене парень не знал, оттого по его возвращении парень мог ожидать чего угодно, но никак не тихого «дурак» и небрежного тычка в лоб. Помнится, Саске раньше не раз рассказывал ученику о том, что каждый может совершать ошибки, главное понимать их и прочие, и прочие родительноско-воспитательные напутствия. И этот раз не был исключением, однако, Учиха как-то устало улыбнулся, ничего не говоря и рассчитывая, что предыдущие беседы дадут росток, ретировался по своим делам. И это было бы даже обидно, не будь так тепло. Мировоззрение юноши очередной раз надломилось от непонимания, почему от бывшего нукенина он получает больше родительской заботы, чем от родного отца, который к тому же всегда якобы следовал свету, и теперь занимает пост всеми достопочтенного седьмого хокаге Деревни Листа. Очередной кинутый взгляд заворочавшегося блондина падает на прикроватную тумбочку, на которой стоит его, в соответствии с традициями, фотография с командой и подаренный, как напоминание о данных советах, перечеркнутый протектор листа, принадлежавший Саске Учиха. И Боруто почти не сомневается, когда берет повязку в руку, и в эту же ночь ловко затягивает ее у себя на затылке. Боруто хотелось оставить все и начать с нового листа, оставив тянущее в пропасть прошлое вместе с старым собой. Он хотел придти туда, где о нем никто не слышал, там, где он будет обычным мальцом, а не сыном хокаге, на которого все возлагают какие-то мнимые надежды, вместе с тем, презирая, за каждый не так сделанный вдох. Он спокойно пересек границу деревни, перед этим покинув дом. Каге листа опять заработался, пока его жена и дочь средь ночи видели очередной сон. Боруто сначала хотел уйти молча, не оставив за собой ни единого прощального слова или действия, отрезать от себя прошлое, резко и болезненно, чтобы больше не возвращаться к нему, однако, стоило ему миновать пол коридора, слегка задержавшись у входа в чужую комнату, новоявленный нукенин не смог отказать себе в одном. Под тихий скрип половиц, который вряд ли мог разбудить спящую девочку, ее старший брат приблизился к ней, наклоняясь и отодвигая одной ладонью темные волосы, совсем не похожие на его, запечатлел невесомый поцелуй на бледном лбу. И все же по ней он будет скучать. По ней и хмурым взглядам сенсея, который тоже, возможно, с завтрашнего дня будет разочарован в нем, как и остальные. Думать об этом не хотелось. Он принял решение. Путь предстоял долгий, юноша намеревался добраться до небольшой деревушки на окраине Суны, настолько маленькой и отдаленной от общей цивилизации, что там вряд ли кто-то будет думать о том, что у какого-то там друга их правителя пропал сын. Это и привлекало. Бессонные ночи сказывались на дороге, парень уже на следующий день совершенно выбился из сил, убегая от мерещившейся погони. За ним абсолютно точно кого-то да выслали бы, поэтому для Боруто, казалось не существовало весомой причины сделать перерыв, он останавливался один раз, когда чакра была готова вот-вот исчерпать свои запасы, и то он долго не задержался, сразу же сорвавшись в путь, стоило ему почувствовать себя немного лучше. Это было опрометчиво, организм с телом, даже самого закаленного шиноби, железными, как ни крути, не были и недостача необходимых жизнедеятельности компонентов, как и отсутствие удовлетворения базовых потребностей, в виде сна и отдыха, могли сыграть ужасную шутку, подводя в самый ненужный и неожиданный момент. Так и случилось с Узумаки, что в один момент увидел, как все приобретает черные края, а затем и вовсе теряет светлость, становясь темнее, темнее. Боруто, потеряв сознание, наполнялся силами под одним из деревьев на пути в страну песка. Ветхое, потрепанное временем тело мягко ступало по земле, следуя исключительно каким-то своим желаниям и целям. Сухая листва под ногами шелестела в такт хрустящим сучьям, разряжая стоящую тишину. Вопреки обычаю, в этот день природа не пела, птицы не щебетали, а зверье, видимо, не рыскало меж деревьев. А может, дело в месте? Взгляд старика наткнулся на тельце юноши, без пары минут достигшего северо-восточной границы Деревни Песка, столь нелюбимую живыми существами. Да, найти пропитание там было нелегко, что ж сказать. Странник подошел к непутевому путнику, обеспокоенно оглядывая того, чтобы затем воздрузить на свое плечо и все-таки доставить в Суну. Состояние его критическим не было, но оставляло желать лучшего, оттого вполне была ожидаема кома, буквально на дня два-три, не больше. А то и к завтрашнему вечеру будет как новенький, смотря на особенности и сюрпризы организма. Старик шел размеренно, сознание не могли не волновать вопросы о том, кто этот юноша и что он здесь забыл, не ужто кто гнался за ним? На то и похоже. Недолго скрипя душой, новоявленный альтруист с перерывами, но донес голубоглазого блондина домой, где тому предстояло отлеживаться в одиночестве, пока хозяин занимается своими делами, если бы не одно но. Разместив ношу на кровати, мужчина не успел и покинуть комнату, как из-за спины раздалось шевеление. И каково было его удивление, когда, обернувшись, он наткнулся на пару поледеневших голубых глаз? — Старик, — произнёс юноша, смакуя слово на языке и рассматривая убранство комнаты, — Как мне повезло с тобой. Ты шаман какой-нибудь небось? Упомянутый сдержал порыв поморщится от стали, звучащей в голосе, вовсе не соответствовавшем представлениям от внешнего вида парня. Все это вызывало чувство ирреальности, и мужчина, в конце-концов, неуверенно кивнул, подтверждая выдвинутое предположение. — Отлично, — протянули, — Помоги мне с одним делом, пожалуйста. Как оказалось, голос и не должен был подходить пареньку, который по-просту был сосудом, овладевшего им божества. На счет отказа от просьбы Момошики, которая, несмотря на вежливость, на таковую не была похожа, почему-то и мысли не мелькнуло. Оттого перед стариком теперь стояла задача отделить от мальца самого Ооцуцуки. Шаман горестно вздохнул, на ритуал похоже уйдут все его только-только собранные травы, вот так и подбирай детей в лесу себе на голову. Разговор касательно предстоящего обряда был очень продолжителен и труден тем, что бог говорил мало, к тому же, не делая раскрывать некоторые нюансы своей сущности, однако, благо, старик был настойчив и с горем пополам вытащил самые необходимые сведения. Узнал и что парня, Момошики в скользь упомянул имя единожды, звали Боруто Узумаки. Фамилия казалась знакомой, что-то беспомощно билось на подкорке сознания, не в силах проникнуть в память. Ситуация настораживала и казалась крайне сомнительной, Ооцуцуки так и не выдал своих причин и мотивов, но кто старик такой, чтобы перечить божеству? То, что сущность в мальчишке являлась им, он не сомневался, в том что сможет провести ритуал — напротив. Он перелопатил кучу книг, искренне стараясь найти самые похожие по сути случаи, но ближе чем изгнание злого духа из тела, ничего не было. Если говорить о тех, где адово существо, бессовестно завладело человеком и его надо просто вытянуть обратно, что б, уже потом, где-то прижать и изгнать, то никакой речи о опасности для Момошики и быть не может. По крайней мере шаман на то надеялся. Способов было действительно великое множество и отобрать из них те, где не будет использоваться вода и церковные молитвы, что по разумных соображениям на бога не сработает, было сложнее, чем кажется. Ооцуцуки надо выдавить, как чертов гнойный прыщ — старих нервно хихикнул от прошедшей на ум ассоциации — а для этого надо или надавить на нудные точки, которые найти составит еще больше труда, или сжать сосуд. Боже, какая морока, шаман проник обеими волосами в шевелюру, пропуская между пальцев волосы и слегка тормоша их. Цель была сомнительной, способы были сомнительными, результат тоже ничего точного не обещал. Но он же взялся? Взялся. Так теперь извольте довести до конца. В итоге пришлось дожидаться пока Момошики «проснется» чтобы проверить обстановку и обсудить последние детали. Той же ночью они, наконец, решили как будут действовать. Прежде всего надо было подготовить территорию. Избавить дом от пыли, полы промыть и для уверенности несколько раз промести против часовой стрелки. В общем провести обычную генеральную уборку, а затем все так же веником сдуть из воздуха оставшуюся негативную энергию. Пункт на самом деле был важен потому что после того как момошики отделится от мальчишки, защитное поле того сильно надломится и он будет чересчур открыт для всякой неприятной гадости. Окна и двери по тем же соображениям должны быть открыты, некое проветривание, а сама хижина очерчена и обезопасена от проникновений. Затем вся мебель в узкой гостиной была сдвинута и посреди комнаты, на полу, красовался магический круг с замысловатый узором, который старик перечерчивал уже несколько раз, расшатывая свои и без того потрепанные нервы. А потом печальная учесть достигла и травы. Оторвав от сердца кучу ингредиентов, шаман приготовил благовония символизирующие четыре стихии. Половина была спущена на воздух уже сейчас, а другая покоилась, дожидаясь своего часа во время ритуала. Несколько других трав были пущены на защитную смесь, которой осыпали самого Боруто, чтобы Ооцуцуки не засосало, сразу после извлечение, обратно. Остальное же казалось просто — молиться, взываясь к всевышнему. И если тот не отзовётся все же стараться, так же, молитвами вытолкать чужеродную сущность. В первом случае вероятность того, что отзовутся и смогут подсобить есть, если обращаться к более высшим в божественной иерархии личностям, примеры таких привел сам Момошики. Тогда все должно пройти гладко и без жертв. Второй вариант был более рисковым не столько для Момошики и сознания Боруто, сколько для самого сосуда. Ах, да, так же была необходимость в кукле плюшевой и освещенной. Момошики после отделения должен будет вселиться в нее и исчезнуть на некоторый срок, по истечению которого, он, сформировав свое временное тело, обличие его будет зависеть лишь от него самого, явится сюда вновь. Правда в таком теле, изначально без крови и плоти, он сможет продержаться не более пары месяцев. затем придется, увы, переселяться обратно. Не всему суждено идти гладко, во время обряда выяснилось, что бога, к которому старик обратился в своих молитвах, выбрали они не совсем удачно и тот мало того, что выше того, чтобы помогать смертным, так и зуб точит на Момошики, чему тот, кстати, был очень удивлен и возмущен. В итоге пришлось рисковать, да риск оказался оправдан, божество успешно юркнуло в куклу и пропало с глаз шамана, оставшегося наедине с бессознательным телом мальчишки. Сосуд был поврежден, но не безвозвратно. Циркуляция чакры, и без того сбившаяся от истощения, грозила восстанавливаться не меньше пары недель. Взмокший от пережитого стресса старик, стоял посреди комнаты. Радость от успеха былого ритуала окрыляла, однако оставался горьковатый осадок оттого, что он теперь в полном одиночестве, если не считать спящее тело, пробудит неизвестный срок. До возвращения к кому-то из двух новых знакомых дееспособности. И время это тянулось до ужаса долго, раздражая и подначивая нервы вздрагивать на каждый звук со стороны Узумаки. Паренек уже обрел более человеческий вид — ушла не естественная серость кожи и прочие признаки хвори. Что-то подсказывало, что тот вот-вот должен пробудиться, от Ооцуцуки же вестей не было. Так в итоге и случилось, в особо солнечный день, лицо блондина сначала исказилось в гримасе неприязни под прямыми солнечными лучами, а затем и ярко-голубые глаза распахнулись, непонимающе промаргиваясь. Что за черт? Попытку подскочить тут же пресекли со стороны торопливыми возгласами, и Боруто опасливо осел обратно, с сомнением оглядывая несуразного шамана. Тот в итоге без утаек поведал историю о том, как нашел, подобрал, принес на своем горбу, уложил, но не тут-то было. Рассказал про странного Момошики и то, что отделил его от Узумаки, отправляя коротать пока время в кукле. Лицо блондина с каждый новым словом рассказала вытягивалось, а из груди норовился вырваться невежливый нервный смешок. Момошики? Что? Да его дурят. Поверить в рассказ старика было затруднительно, нет, Боруто сомневался, что у шамана есть причины лгать ему о таком. Так ведь, если подумать? А с другой стороны сомнения все же грызли, зачем Момошики понадобилось отделяться от него, как только он ушел из Конохи? Деревне что-то угрожает? Бог еще должен вернуться сюда, им обязательно надо будет поговорить. Что касается его прихода шаман был немного напряжен из-за его затянувшегося отсутствия, но вида особо не подавал. Юноша до сих пор окончательно не поправился, лежал, хандрил, но вопросами не засыпал, хотя по лицу видно, что хочется. Ситуация ни чуть не прояснилась, тут еще и оказалось, что малец с Момошики явно не в дружеских ладах был. На душе зрело беспокойство, а фамилия Узумаки до сих пор отдавала чем-то знакомым. Но не успело растущее напряжение достичь апогея, как в один, отнюдь не солнечный, день на пороге ветхой хижины появился статный пепельный блондин, прожигая жильцов взглядом серой радужки. Возвращение бога не вызвало ожидаемого переполоха, старик, все это время ожидавший, сразу понял кто перед ним, стоило открыть дверь гостю. Некоторые из разобранных пазлом снова сомкнулись с друг другой — вот этому юноше тот налитый железом голос к лицу. Боруто же стал еще молчаливее. Стоило встретиться с изучающим взглядом бьякуганов, тот замер посреди коридора, не смея отвести взгляд. Было не уютно, они ведь еще совсем недавно сражались, как себя вести? Как начать диалог? О чем говорить? С чего он вообще взял, что ему сейчас выложат всю интересующую его информацию, это же глупо, ну. Однако все получилось намного проще, инициатором был Момошики, но чудеса на этом не закончились. Ближе к вечеру того же дня Момошики, уже в истинном своем обличии, сам попросил Боруто о разговоре. На просьбу это все так же похоже не было, в силу того же величавого голоса или вида, да Боруто все равно об отказе не задумывался. Но и на месте встречи не успел он и слова вставить, как его перебили. — Смертный. — Что за идиотская манера сначала определять статус человека, с которым он начинает разговор? — Я попросил старика отделить меня от сосуда. — И? — не задумываясь выпалил удивленный блондин, тут же нервно беря себя в руки, стыдливо откашливаясь в кулак, — Зачем? В ответ последовала тишина и Боруто начало одолевать кипящее раздражение, этот высокомерный ублюдок зачем-то заморочился чтобы отделиться, притащил его сюда, начал диалог, а теперь молчит, притворяясь стенкой. Такой же безэмоциональной и светлой, и у него определенно получилось бы, постарайся он чуть лучше. Бесит. — Зачем тебе… — Тебе было плохо. — опять нагло перебил, недоговаривает и раскидывается загадками, ну хотя бы не молчит, — Я думал, что с таким раскладом дел тебе будет легче. Нет, его все же нагло дурят. — Ты хотел помочь? — недоверчиво, неуверенно, едва слышно, но тем не менее глядя прямо в глаза. Но ответа не последовало, Ооцуцуки просто развернулся и неспешно ретировался. Боруто казалось, что еще немного и у него в нервном тике задергается глаз, на языке вертелись привычные колкости и лишь обжигающее тепло, растекающееся по телу, вызывало недоумение. В тот день они больше не разговаривали, тянущее беспокойство за Коноху и напряжение от непонимания отпустили юношу, но в голове зарождалось всё больше и больше других вопросов.

Я погибаю где-то рядом от любви Это опасно, так что лучше отойди