Яд

. . .       Он никогда не носил броню. Когда-то давно Уилбур был очень мирным, стремился решать конфликты без насилия, до последнего момента выражал свою неприязнь к разгоревшейся войне. Людям нужна была свобода, и чтобы её добиться, пришлось поступиться своими принципами, но он так и не смог заставить себя надеть доспехи. Может, поэтому его убили тогда. А потом были выборы, предательство даже не одного Эрета, а всех жителей страны, ещё одна тупая смерть, и… Уилбур перестал быть миротворцем и превратился в безумца, которому плевать на собственную жизнь. Погтопия же была ничем. Техноблэйд преследовал свои цели (и Уилбур не находил в своём сердце удивления или гнева по этому поводу), о преданности Дрима даже говорить было смешно, Фанди продал страну за сладкие речи. Да даже Таббо послушался приказа Шлатта, и не позови его за собой оппозиция — он с вероятностью в сто процентов так бы и служил новому президенту верой и правдой, пока кто-то другой не сказал бы ему перейти на какую-нибудь ещё сторону. Один только Томми оставался рядом в любых обстоятельствах, только его Уилбур никогда не отделял этого «мы», от «своей стороны». Было горько лишь от того, что Томми придётся остаться одному среди этих крыс.       Итак, Уилбур умирал под стенами Л'Манберга, потому что не надел чёртову броню и получил в спину стрелу на территории, кровь за которую раньше проливал с гордой улыбкой на устах. Ночные монстры мечтали довершить дело Манбергского стрелка. Уилбур бежал сколько мог, сколько позволило ранение, пока не упёрся в возникший из тумана замок. Постройка предателя-Эрета. Уилбура покоробило, но на отвращение времени не было — паучье шипение раздалось слишком близко. Он обернулся, отступил назад на несколько шагов, натянул лук, выстрелил единственной стрелой — не убил. Паук бросился вперёд, Уилл рефлекторно дёрнулся и ощутил лопатками в холодный камень стены одновременно со вскриком. Тварь вцепилась ему в предплечье, раздирая ткани вместе с рукавом; Уилбур отбросил монстра назад пинком и сделал глубокий вдох. У него не было с собой ни зелий, ни еды. Половина сердца. Уилбур закрыл глаза, расправил руки и шагнул мобу навстречу. Основателя целой нации до смерти закусает паук? Что ж. Незаконченные дела ещё оставались, например отплатить Шлатту и уничтожить чёртов Манберг, но близкий конец он ощущал уже давно, и устал ему противиться. Если человек не хочет надевать брони — умрёт. Так было всегда. Ещё один шаг — и окончательная смерть. Уилбур услышал звук удара, а сразу за ним — предсмертное шипение паука, и открыл глаза. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота, мысли забила ненависть. Напротив, с мечом в руках, стоял Эрет. Эрет, который заманил друзей в ловушку и позволил им умереть, Эрет, чёртов предатель, купивший золотую корону отказом от борьбы за свободу, Эрет, только что спасший Суту жизнь. Ноги подогнулись резко, Уилбур бестолково взмахнул рукой, пытаясь схватиться за воздух, и упал на траву. Как же он устал.

***

      Дурные, непонятные сны уже давно стали привычной вещью. Так же, как пробуждение от страха и ощущения литра воды в лёгких. Сегодня добавилась ещё ломота в позвоночнике, оледенение конечностей и пожар на всех остальных частях тела. Уилбур открыл глаза и сразу сел. Это была ошибка, платой за которую стала резкая боль под черепом и у висков. Пришлось подождать несколько минут, пока не стало чуть лучше, и только потом вставать. Уилл стащил с кровати покрывало и укутался в него, оглянулся в поисках обуви. Ничего не нашёл. Комната тоже из себя ничего примечательного не представляла, кроме того, нигде не наблюдалось пальто или сундука, в котором могли лежать вещи. Их забрал Эрет? Эрет их спрятал? Спасибо на том, что хоть свитер со штанами оставил. Уилбур взглянул на предплечье, горящее под чуть пропитавшимся дурной кровью бинтом. От раны по венам текла тошнотворная слабость, Суту показалось, что он ощущает распространение яда, хотя судя по положению солнца за окном, отрава должна была уже давно добраться куда ей нужно.       Уилбур пошёл прочь из комнаты, тяжело ступая босыми ногами по холодному камню, дальше по пустым однообразным коридорам, и двигался до тех пор, пока колени не начали дрожать от усталости. Ничего так и не поменялось, коридоры всё ещё сменяли друг друга, и Уилл просто сел у стены, чтобы немного отдохнуть. Глаза закрылись непроизвольно, и уже в следующий момент, как показалось Суту, его трясли за плечо.       — Хэй, Уилбур… Ты почему тут спишь? Я уже подумал, что ты так и умудрился уйти в Погтопию в своём состоянии! Сколько ты тут провёл? Зачем ушёл из комнаты?       — Отвали пожалуйста, — едва различимо пробормотал Уилбур, — меня от тебя тошнит. На лоб легла чужая рука, оттолкнуть которую не нашлось сил.       — По-моему, — Эрет взял своего… гостя? пленника? подмышки, и поднял на ноги, — тебя тошнит от укуса паука. Жар никуда не делся.       — Эрет, — прошептал Уилбур со злобой. — отпусти меня. И верни мои вещи. Сейчас же. Эрет ничего не ответил, только смерил Сута непонятным взглядом из-под тёмных стёкол очков. Было совершенно не похоже, что он собирается послушаться. Уилбур отшатнулся к стене, ударившись выступающим позвоночником, и оскалился, игнорируя пляску чёрных кругов перед глазами.       — Не трогай меня, слышишь? Кто сказал, что я тебя простил?!       — Можешь меня не прощать. Просто полежи немного, позволь организму подавить яд. И Эрет бесцеремонно потащил Уилла за собой.

***

Уилбур всё сильнее мечтал, чтобы Эрет исчез с лица земли, ощущая себя раненым червём. Болью выгибало, будто кто-то внутри тела резал его ножом, а Эрет стоял и смотрел на это. Было заманчиво убедить себя, что предателю нравится наблюдать за страданиями бывшего врага, но почему-то это никак не выходило в полной мере.       — Дрим убил меня, — выдавил Сут, прервав долгое молчание. — Ты позволил ему меня убить, и не переживал о моей жизни, предавая революцию, Эрет. Та смерть была не менее болезненной, и не менее дерьмовой для Л’Манберга. Потом меня убил ублюдок-Шлатт, ему ты тоже позволил, как и вся чёртова страна. Так что, чёрт возьми, изменилось сейчас? Совесть взыграла?       — Я изменился. Из горла Уилбура вырвался хриплый, но совершенно искренний смешок. Он сдул с потного лба чёлку, чтобы лучше видеть лицо предателя, и тут же цыкнул от досады — раздражающие очки скрывали всё интересное.       — Ха-а? — Уиллу было правда почти весело. — Это значит, что я должен простить всю твою хуйню? Тем более, после того что ты сделал, как я, нахрен, могу поверить тебе хоть на одну блядскую секунду? Эрет молчал. Сут наклонился, его дёрнуло и вырвало в стоящее на коленях ведро чистой желчью. Эрет даже не думал хотя бы отвернуться.       — Это из-за твоих чёртовых очков, — пожаловался Уилбур, чувствовавший, как желудочный сок разъедает его горло.       — Когда ты в последний раз ел?       — По-твоему, в данный момент я мечтаю поболтать о еде?       — Не будь Томми, Уилбур. Это важный вопрос. Уилл криво усмехнулся.       — Спроси чего полегче. Эрет вздохнул, забрал у гостя ведро и поставил его на пол, потом встал и вышел. Сут откинулся на уже мокрую от пота подушку, тяжело дыша. «Не отключайся», — сказал он себе, а потом снова провалился в уже знакомый бред. Эрет начал приходить в его кошмары ещё задолго до укуса паука. И когда все успели собраться? Уилбуру кажется, что с праздником что-то не так… Мучительная неясность тревожит. Томми был рядом, но он оставался всего лишь не по годам смелым мальчишкой, который сам нуждался в поддержке после изгнания из Л’Манберга. Томми тоже снились кошмары, поэтому Уилбур приучил себя никогда не кричать и спать чутко, чтобы в случае чего разбудить брата. …Искажённые лица, искажённое пространство. Разве могут столько людей поместиться в одном несчастном вагончике? Уилбур кричал на Томми. Сдерживать ночные слёзы было ещё возможно, но днём боль просто лишала всех сил. Уилбур кричал, говорил страшные вещи, и должно быть, выглядел как безумец, но просто не мог иначе. Он чувствовал, как контроль покидает его. «Уилл, они пришли нам помочь! На праздник! Почему ты ведёшь себя так грубо?» Со Шлаттом они ведь тоже когда-то были друзьями. Уилбур и не подумал оспорить результаты выборов, хотя это довольно горько — терять страну, но Шлатт ведь был… «Уилл? Уилл, что происходит?! Кто-то поджёг всё снаружи! Уилл, дверь не открывается!» Шлатт изгнал их с Томми. Первым же указом. Вот и вся дружба. Так всегда заканчивалось. Две дикие кошки бегут и бегут. В них летят камни шакальих детей, которые прикормили и заманили в клетку, никому на белом свете кошки-ободрыши не нужны, даже если они ловят мышей. Сломаны лапы, в ранах тело, на шерсти — кровавые пятна, хвост весь изогнут углами, зелёный кошачий глаз заплывает гноем. Кошкам нельзя больше ждать прикорма. Они ведь не знают точно, имеют ли девять жизней. Фил присылал письма. Спрашивал, как дела, как страна, а Уилбур и не знал, что ответить. Он действительно не был человеком, который способен просто сказать «мы в дерьме, и не знаем, доживём ли до завтра». Фил с его спокойной и тихой жизнью, милым домиком, фермой, совершенно не вязался с изнурительным трудом в Погтопии, постоянными рисками, игрой на чужом поле и ночными кошмарами. У Уилбура был ящик, в который он складывал испорченную бумагу для растопки. Там были десятки листов, начинавшихся со слов «Фил! У нас всё замечательно, только проиграли выборы, а я потерял ещё одну жизнь. Теперь любая хуйня может убить меня окончательно! <з А ты как? Как хозяйство?» Томми совсем уже не слышно. Обычный ребёнок, который никогда не затыкается, почему-то молчит и не шевелится. Эрет? Эрет после всего вёл себя, будто всё нормально? Будто ничего не случилось? Хотел снова быть друзьями. Носил корону, которую принял из рук Дрима, и хотел быть друзьями. Ни к кому больше Уилбур не испытывал такого презрения. Больно больно больно больно больно больно больно больно-       — Просыпайся, я принёс лекарство. Уилл? Уилбур открыл глаза, не произнеся ни звука. Хотелось рыдать от боли. Эрет мягко улыбнулся, просунул руку под спину гостя и посадил его, как тряпичную куклу. В левой ладони оказался стакан с какой-то жидкостью, и Сут опустил в него тусклый взгляд.       — Пей, — сказал Эрет. — Это лекарство от Понка. Тебе станет легче после него. Уилбур поднял голову, и посмотрел на предателя, сглотнув комок в горле. Ещё и от Понка, Шлаттова лекаря. Да лучше сдохнуть.       — Эрет. Зачем тебе это. Отвечай. Если хочешь попробовать не выпустить меня отсюда, советую заковать в какие-нибудь цепи и держать на коротком поводке, потому что я вцеплюсь тебе в горло так скоро, как только появятся хоть какие-то силы. Эрет тяжело вздохнул, опустившись на стул. Он помолчал немного, а потом протянул руку, чтобы коснуться чужого лба, но не смог — даже отравленный и раненый Уилбур оставался упрямцем, способным отклониться, едва не разливая лекарство.       — Отвечай на вопрос.       — Ты себе вредишь, Уилбур. Может хватит этой ненависти? Я пытаюсь спасти твою жизнь и, клянусь, не попытаюсь потом удержать или использовать тебя. Называй это как хочешь — совестью, виной, внезапным альтруизмом, но дай тебе помочь. А ещё мне кажется, что обида тебя убивает не хуже, чем яд. Сут наклонился, поставил на пол стакан, и принялся разматывать свежий бинт. В молчании он добрался до раны и надавил на неё. Слёзы сдержать не удалось.       — Ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу. Я хочу, чтобы ты сдох, Эрет. Пальцы содрали корку крови, тревожа несчастную рану, а Уилбур пытался прийти в чувство.       — Ненавижу… Эрет схватил Уилла за левое запястье и вынудил остановиться.       — Ты хочешь, чтобы сдох я, но убиваешь себя? Хватит! Прекрати! Это чувство только хуже тебе делает, даже если кажется, что благодаря нему ты ещё жив, ты меня слушаешь? Уилбур смотрел в сторону.       — Эрет… — протянул он. — Ты считаешь, что я должен простить тебя, да? Ты идиот. Прощают тех, кто искупил вину, прощают тех, кто… Не пытается вести себя, как будто ни в чём не виноват, прощают тех, кто попросил проще-…       — Пожалуйста, прости меня, Уилбур. И позволь мне помочь. Рубикон перейдён? Уилл низко наклонился, так низко, как мог, и позволил себе заплакать. Он не заметил, как Эрет оказался так близко, и как обнял его.       — Ненавижу тебя, как же я тебя ненавижу…       — Верю.       — Ненавижу прощать людей.       — Это точно.       — Эрет, там Томми один. Он должен знать, где я, что я жив...       — Хорошо. . . .