Клеть

As the sun falls out of the sky All that I knew, all that I had gone in the blink of an eye The pressure will fall when a storm's on its way I wanted to tell you, I wanted to say I'm not doing okay (Editors «An Eye For An Eye»)       Когда прохладные пальцы касаются уголка рта, Юдзи вздрагивает и отстраняется. Перехватывает крепкую кисть и едва не заламывает, лишь в последний момент осознавая, с кем имеет дело. Виновато улыбается, разжав хватку, но никто на него не сердится. Даже пострадавшую конечность не растирает, игнорируя причинённую боль.       — Кто тебе шрамы умудрился оставить?       Итадори недовольно морщится — воспоминания слишком свежи — и неосознанно трёт пальцами сперва шрам на переносице, а затем и у губ.       — Да так… был один…       — «Был»?       Юдзи отворачивается — в чужом взгляде ни капли сочувствия, зато вдоволь понимания и мрачной поддержки. Между ними вновь воцаряется тишина, разбавляемая лишь мерным стуком дождя. Капли стекают по прозрачному пластику крыши и стен автобусной остановки, и город за пределами их маленького убежища кажется ленивым наброском на полотне мира. Сырым, аляповатым и чертовски неуютным.       А должно ли ему быть уютно после того, что он натворил? Да, пусть не лично, но он позволил. Допустил этот кошмар.       Ничего не…       — Не знаю, о чём ты думаешь, но завязывай, — в голосе собеседницы ни капли сочувствия, но нет в нём и осуждения за минутную слабость. — Любые наши сомнения лишь делают их сильнее.       Юдзи знает, что это правда. Пусть шаман он всего пару месяцев, но природу проклятий познать уже успел. Нахлебался по горло. Аж тошно.       Он прячет руки поглубже в карманы, сжимает их в кулаки. До дрожи, до побелевших костяшек и укола боли от впившихся в кожу ногтей. Не помогает.       — Просто расскажи.       Может, и стоит, думает Юдзи. Но…       «Дальше ты сам»       Чосо появляется чертовски вовремя — мелькает размытым силуэтом за стеной и замирает в ожидании, подарив тем самым предлог уйти от ответов. Юдзи неуклюже прощается и, накинув капюшон, выбирается обратно под дождь. Сжимает губы покрепче, игнорируя чужой оклик, и облегчённо выдыхает, завидев в конце улицы отблеск фар — вряд ли теперь она за ним погонится, проворонив шанс покинуть район до темноты.       В Токио хренов апокалипсис, но там, где возможно, автобусы всё ещё ходят по расписанию.

***

      — Ты вообще смотрел расписание, а? Итадори?!       Кугисаки опять на него злится, и даже есть за что. Но Юдзи честно всё проверил, и они вполне успевали на сеанс. Он даже показывает ей телефон, открыв вкладку с сайтом кинотеатра, чем всё лишь усугубляет.       — Это же в другом районе! И кто тут деревенщина?       Фушигуро стоит в сторонке и делает вид, что с ними не знаком. Изучает афишу, искренне радуясь, что Итадори всё спутал и смотреть низкопробный ужастик ему не придётся. Как будто им в жизни подобного мало? Да хотя бы взять мухоголовку, угнездившуюся над средним из рекламных постеров.       Змееподобное чешуйчатое проклятье не сводит с него глаз — вперило все три пары чёрных выпученных бусин и замерло в скрученной позе, готовое вот-вот удрать. Знает, что её заметили, и стоит Фушигуро сделать шаг, пружиной выстреливает в сторону, обвиваясь вокруг руки очередного прохожего.       Человек запинается, что-то едва слышно бормочет, раздражённо встряхивает захваченной конечностью, и мухоголовка исходит дымком, будучи моментально изгнанной. Всплеск проклятой энергии, тут же сошедший на нет, отвлекает друзей от ссоры, переключая внимание на происходящее. Человек, заметив это, натягивает на лицо капюшон спортивной мастерки, отступает на шаг, а затем резко срывается на бег.       Погоня стартует мгновенно — не сговариваясь, ребята следуют за высокой и юркой фигурой, ловко петляющей сквозь толпу. Юдзи сразу оставляет друзей позади, нагоняя цель в считаные мгновения. Хватает ту за локоть, разворачивая в движении, тут же уклоняясь от довольно умелой оплеухи.       — Эй, стой…       Мастерка остаётся у него в руках, а преследуемый ныряет в переулок.       На этом, собственно, вся погоня и заканчивается — закуток оказывается тупиковым, и не находя выхода, кроме как карабкаться на стены, цель их решает не рисковать и просто сдаётся. Подняв руки вверх, выступает на свет и, сердито сдув с лица выбившиеся из хвоста тёмные пряди, буравит Итадори и подоспевших к тому времени товарищей раздражённым взглядом.       — И что дальше? — спрашивает неудачливый беглец, а точнее — беглянка.       Произношение — ровное и чёткое — выдаёт её иностранное происхождение моментально. Внешне же она — смешанных кровей, и что там в роду-племени, поди разбери. Высокая, поджарая, с крепкими руками и длинными ногами. Скорее бледная, чем светлокожая, с высокими скулами и тёмными кругами под серо-голубыми глазами.       — Для начала, — Кугисаки угрожающе тычет в неё пальцем, — твоя мастерка теперь моя.       — Что дальше? Трусы стянешь?       Фишугуро созванивается с Годжо-сенсеем, и пока тот выслушивает доклад ученика, Юдзи влезает в девичью перепалку на тему конфискации шмоток, спеша познакомиться с явно скрывающим свою суть шаманом. Девушка тяжело вздыхает, но всё же представляется полным именем. После чего Фушигуро протягивает ей телефон, а в ответ на вопросительный взгляд, поясняет:       — Сатору Годжо желает отчитать тебя лично… Это цитата.       Девушка берёт трубку, внимательно слушает, а затем сбрасывает звонок и возвращает аппарат хозяину. После этого звонит уже другой гаджет — гитарные рифы звучат приглушённо, подсветка дисплея мигает в кармане спортивных брюк недавней беглянки. Этот звонок оказывается проигнорирован.       Кугисаки понимающе хмыкает.       — Вижу, вы знакомы.

***

      — Твоя знакомая?       Итадори кивает, и Чосо ощутимо расслабляется, но из стойки не выходит, внимательно следя за тёмной фигурой под зонтом.       — Ты как нас нашла?       — А вы что, активно скрывались?       С этим не поспоришь, и Юдзи бегло улыбается и отступает на шаг, пропуская девушку в помещение. Та собирает зонт, отряхивает его, вытирает ноги о замызганный коврик, и лишь после переступает порог.       В этот раз для отдыха они с Чосо подобрали покинутую впопыхах раменную. Судя по перевёрнутой мебели, битой посуде и засохшим кровавым разводам, проклятья устроили здесь знатную заварушку. Люди, покидая заведение, оставили за собой выломанную дверь и включенные электроприборы; кто-то впопыхах позабыл личные вещи, да и касса была брошена незакрытой. Единственное, что уберегло эту забегаловку ещё и от разграбления — толпы проклятий, снующие на соседних улицах.       Отличное место для двух отчаянных идиотов, изгоняющих выпущенных Гето чудовищ. Но уж точно не для неё.       — Зря ты… автобус же последний был.       — Да, но всё равно до моего района не доезжал. А потом вас заметил Следопыт, и вот я здесь.       Тень, отбрасываемая ею на стену, ширится и обретает объём, но стоит девушке бросить рваную команду на незнакомо языке, проклятье утихает и будто растворяется. Она раздражённо растирает правое предплечье, и Итадори отмечает, что рунические узоры на ней видны без особых усилий. Бросает взгляд на левую руку, но привычного толстого браслета часов там не обнаруживает.       — А где?..       — Да так… Слушай, у отца квартира в часе ходьбы отсюда. И у нас пока не всё так плохо. Вы оба мокрые и голодные, как дворняги. Так что, я вас приглашаю. Заодно и поговорим.       — Ты ей доверяешь, братишка? — Чосо по-прежнему держится с ней настороже, да и недавняя демонстрация способностей вызывает лишь очередные подозрения.       Итадори кивает, но всё ещё сомневается — втягивать подругу в свои проблемы он не желает. Увы, пустое пузо скулит так тонко и жалобно, что ответа та не дожидается — лишь приглашающе машет рукой и быстро выбирается на улицу.

***

      На улице свежо и прохладно — не чета душному смраду оставленного позади подвала. Солнце ещё высоко, отражается в окнах высоток яркими бликами, и небо такое ярко-розовое, что сразу навевает мысли о сладкой вате. Настроение вмиг скачет вверх, и Итадори оставляет позади воспоминания о колонии проклятий, которую выкуривать пришлось добрых три часа, о слизи и плесени, ржавчине и скатавшейся пыли, искренне радуясь миру вокруг.       Кугисаки отряхивает форму и морщится, глядя на замызганный рукав. Фушигуро… просто Фушигуро. Залип в телефоне и что-то уже ищет на новостных сайтах.       — Эй, айда по мороженому, — предлагает Юдзи, и друзья пусть не сразу, но вполне охотно соглашаются. — Эрнста, ты с нами?       Четвёртый член их группки, спонтанно приглашённый прогуляться, а по факту — принявший участие в выполнении задания, смотрит на часы и с ужасом осознаёт неизбежное:       — Мне теперь внеклассные отрабатывать.       — Говорю же: давай к нам, в Магический колледж. И никаких отработок.       Она лишь в очередной раз закатывает глаза: уже почти месяц как знакомы, а этот болван всё никак не осознает очевидного. Словно и не понял всего, что ему поясняли. Да и сама хороша. Позвали — пошла, не задумываясь. Благо, подвалы для неё были дело привычным, а проклятья — естественным атрибутом жизни. Да и всё, что от неё требовалось — быть лишними глазами и ушами, помогая ускорить процесс охоты.       — Нет уж, спасибо. Никакого шаманства, — руны на руках и ногах неприятно зудят, и девушка по привычке хватается за отцовские часы, вертя те на запястье. Бесшабашный угар в компании друзей это, конечно, здорово, но последствия от применения проклятой энергии всё же будут. Остаётся лишь немного подсластить грядущие неприятности. — А вот от мороженого не откажусь.       Они вываливаются из переулка шумной гурьбой. Заприметив вагончик с мороженым, облепляют его и набирают полные рожки, фотографируются с ними в руках, кривляясь на камеру, и искренне хохочут. В конце концов Эрнста едва не роняет лакомство, теряет один шарик и марает футболку. Юдзи, не задумываясь, делится своей порцией. Кугисаки тут же отжимает половину. Попытки отнять сладости у Фушигуро терпят поражения, но наблюдать за творящимся бедламом — отдельное удовольствие.       Увы, спустя час она вынужденная их покинуть: звонит отец, и голос у него непривычно встревоженный.

***

      Непривычная погружённость Юдзи в себя тревожила её с момента случайной, но — чего уж скрывать — такой приятной встречи на остановке. Незамутнённая радость, вечно плескавшаяся на дне зрачков, уступила место сосредоточенной решимости, померкла улыбка, а движения стали более резкими и чёткими. Словно Итадори шёл по самой кромке, готовый сорваться в любое мгновение.       И, приметив разместившееся в тёмном углу проклятье, он так и поступает.       Скорость — это сила. А если добавить к этому меткость и хорошо поставленный удар, то у неподготовленного оппонента нет ни единого шанса. Вот и проклятый дух всё, что успевает — лишь немного развернуть тушу по направлению к движущемуся на него объекту. Один удар, всплеск проклятой энергии, и двухметровая туша разлетается ошмётками.       — Вниз! — отдаёт команду Чосо, и Итадори падает как подкошенный, пропуская над головой чакрам из сжатой крови. Снаряд рассекает пополам более мелкого, но необычайно юркого монстра, и оба проклятья одновременно вспыхивают фиолетовым пламенем. — Чисто.       У Эрнсты сводит мышцы плеч, зонт едва не уносит порывом ветра — привязанные к ней проклятья чуют всплеск проклятой энергии, и готовы сорваться с цепи. Без часов сдерживать их всё же тяжелее, но пора позабыть о размеренной жизни обычного гражданина.       За короткий период знакомства Кугисаки, Итадори и Фушигуро знатно её разбаловали, научили чаще улыбаться и смотреть на жизнь шире, несмотря на всю тяжесть наследства и родовой традиции. Жаль, конечно, что всё хорошее так быстро закончилось. И не только для неё одной. Так что сегодня настала её очередь проявить заботу и доброту.

***

      — Добром это не кончится, Зелле-сан, помяните моё слово.       Старушка-консьержка демонстративно поправляет съехавшие на нос очки и смотрит на троицу поздних визитёров с неодобрением и осуждением. Будто за окнами не снуют полчища чудищ, и девичья репутация в слетевшем с катушек мире стоит дороже жизни. Но бойкая бабуля, единственная в окружении Эрсты верно произносившая её фамилию с первого раза — а для японцев и их проблемами с буквой «л», да ещё и сдвоенной, это был высший пилотаж, — заслуживает хоть каких-то пояснений, и девушка честно признаётся:       — Друзьям переночевать негде. Они не проблемные, я ручаюсь.       Женщина глядит коршуном. Видала она таких «друзей» — не первый год при должности и чего только на сменах не было. Девочка, что стоит перед ней, чужой крови, но строго воспитанная, двое же, что она привела, внешне доверия не вызывают, особенно старший — потасканный и жизнью явно битый, с взглядом тяжёлым, словно у столетнего старца.       И всё же, это не самое страшное из того, что она видела за последние четверо суток.       Вновь поправив очки — с этими апокалипсисами к оптометристу и на танке теперь не пробьёшься, — тяжело вздыхает, всем видом показывая, что поведением молодёжи недовольна, но отдаёт девушке ключи, незамедлительно делая пометки в регистрационной книге, украшенной стикерами с Куронеко.       Юдзи это неожиданно умиляет — бабуля тот ещё тёртый калач. Да и рукоять пистолета, матово поблескивающая в наплечной кобуре, прикрытой накинутой на плечи шалью, внушает уважение и уверяет в том, что на ночную смену та вышла в полной боевой готовности.

***

      Готовить на троих на необжитой кухне некомфортно и довольно проблематично — часть посуды и техники всё ещё стоит в нераспакованных коробках, а того, что она успела достать и вымыть до этого, оказалось чертовски мало. Так что возится Эрнста непривычно долго, что-то постоянно переставляет, перебирает, прерываясь лишь для того, чтобы проверить плиту, отмерить нужные порции, хорошенько взбить да перемешать.       Всё это время Чосо неустанно следит за ней, разместившись на стуле у самого края рабочей поверхности кухни, словно птичка на жердочке. Юдзи гремит за стеной — в ванной комнате она тоже всё ещё толком не расставила, но хотя бы свежие полотенца и сменную одежду нашла быстро, вручив последнюю чуть ли не с боем.       — Надеюсь, у тебя нет аллергии или ещё чего?       Чосо медленно моргает, и на мгновение у Эрнсты создаётся впечатление, что гость всё это время просто дремал с открытыми глазами. А затем тень от левой ноги девушки расширяется, дрожит и выпускает на волю закутанное в подранный балахон тощее существо. Проклятье горбится так сильно, что сгибается почти до земли, обтянутые серой кожей пальцы указывают на мужчину и цепи, сковывающие руки создания, звенят из-за нещадного тремора последних.       — Он стар, — голос проклятья шуршит, словно сухая листва на ветру; вновь звякают цепи. — Видит нас. Злое думает…       — Sich ausruhen!* — бросает коротко, как команду собаке, девушка, а когда сущность недовольно ворчит и явно бранится на гортанном, каркающем языке, добавляет уже более милостиво: — Благодарю за бдительность.       Проклятье опадает на пол горкой хламья и сливается с тенью хозяйки.       — Их четверо, — поясняет Эрнста, не дожидаясь вопросов, которых у её гостя явно теперь немало. — По одному на конечность. И контролировать проще, и смертность… ниже.       — Клановая техника?       — Скорее, традиция. Айземанн, семья матери, практикующие алхимики и энтрописты. Старая школа.       — Ты не носишь имени ни отца, ни матери.       Эрнста криво ухмыляется — у кого-то весьма зоркий глаз, приметивший даже мелкие иероглифы на страницах регистрационной книги в полутёмном фойе.       — Ещё одна традиция. Вытерпел, вытянул, не сдох — получи своё имя. Наследники всё равно учатся иначе, а бастарды служат своей цели и обычно долго не живут.       — Похоже, семью ты не любишь.       Она лишь коротко пожимает плечами.       — Предпочитаю просто оставаться благодарной… несмотря ни на что. Да и семья-то большая. Вот, со стороны отца так и не раззнакомились толком. Вроде, у меня есть кузены, но они в другой префектуре.       Юдзи что-то роняет, и звон бьющегося стекла слышен даже у гудящей вытяжки, прерывая беседу и вынуждая прислушаться. Спустя мгновение Итадори вываливается из ванной комнаты и виновато улыбается. Волосы у него ещё мокрые и торчат пуще обычного, на шее собранное валиком полотенце, слишком большая футболка съезжает с плеча, а вот штаны коротковаты, но зато впору.       — Звиняй, Эрнста… там столько флакончиков. Но стекло я собрал. Давай, Чосо, ты следующий, — мужчина отрицательно качает головой, считая достаточным уже то, что обтёрся выделенным хозяйкой полотенцем. — Ну, как хочешь. А что это там горит?..

***

      Итадори уплетает подгоревшие вафли за обе щеки, неотрывно пялясь в экран телевизора. Тянется к журнальному столику, сгребает новую порцию — крошки падают на одеяло и подушки, которыми подруга его буквально завалила, но Юдзи этого даже не замечает. В новостях хаос: люди спешно покидают свои дома, часть районов превратилась в карнавал ужасов, правительство не даёт толковых ответов, а о шаманах ничего толкового.       Никто не хочет брать на себя ответственность, и ситуация с каждым часом лишь усугубляется.       По сути, с момента, как разрядился телефон и Юдзи оказался отрезан от новостных сводок, ничего не изменилось. Значит, и основная задача остаётся прежней: уничтожить как можно больше проклятий. Просто и понятно.       — Завтра можно двинуться в Тиёду, — предлагает он Чосо. — Там как раз…       На экране пожарище, битое стекло и разрушенные здания. Кровь, гарь и то, что некогда было людьми. Цензура всё ещё работает, но Итадори знает и видел достаточно, чтобы не тешить себя иллюзиями.       Глаза у него стекленеют.       Эрнста молча встаёт с кресла, берёт пульт и выключает технику. На сегодня достаточно.       — Завтра будете думать о крестовых походах на проклятья. Для начала вы хорошенько отдохнёте. И вообще, — она бегло улыбается, хоть как-то пытаясь скрасить гнетущую атмосферу, — ты ещё не пробовал мой фруктовый чай.

***

      Чашка с чаем от удара кулаком по столу подпрыгивает, ложка со звоном бьётся о блюдце. Пару капель успевшего остывшего напитка попадают на скатерть, и Эрнста предусмотрительно убирает телефон в карман джинс. Отец, непривычно рассерженный и раскрасневшийся, продолжает цедить сквозь зубы что-то непонятное — для иммигрантки, едва освоившей хёдзюнго, наплыв новых слов вперемешку с отдалённо знакомыми и понятными, звучит сплошной тарабарщиной, — но явно очень нелицеприятное.       Сидящий напротив старик, на которого отец изливает весь словесный поток, тяжело вздыхает, но улыбка выдаёт его с потрохами: именно этого он и ждал, на протяжении часа своим ледяным спокойствием выводя младшего мужчину из себя.       Эрнста ощущает укол раздражения. Неприятно осознавать, что глаза у них с этим человеком, оказавшимся её дедом, одного цвета, пусть формой и разрезом отличаются разительно. Ещё у них одинаково ровные и длинные носы, немного заострённые уши и маленькая родинка под левым глазом. Такая же есть и у отца. Как ни крути, а родственная связь, несмотря на помесь кровей, видна и постороннему.       От встречи с данным конкретным родственником родитель увиливал почти год, обосновывая данное поведение не самыми тёплыми отношениями и тесной связью того с магическим миром. Желания вновь оказаться под каблуком шаманского сообщества Эрнста не испытывала, потому волю отца не оспаривала. Однако же старик, рассматривая поведение сына как проявление слабости, сам пошёл в лобовую, самостоятельно назначив время и место встречи. Отказ не принимался.       Выбранная чайная ничем особым не выделялась. Маленькое помещение, панели из светлого дерева, дощатый пол, приземистые столики, скамейки с расшитыми яркими узорами подушками, оформленные под фонарики светильники. Приглушённая музыка, лёгкий сквозняк, тихий перезвон посуды, вежливый и услужливый персонал в серо-белой униформе. Да и посетителей немного: помимо их троих, уединившихся в глухом углу в компании лохматого фикуса, в помещении находилось ещё четверо. Все поголовно — мужчины в деловых костюмах. Эдакие типичные саларимены, что выбрались на обеденный перерыв. Ничего, на первый взгляд, необычного в них нет, но Эрнста всё равно периодически оглядывается.       Заметив её интерес, старик, всё так же игнорируя речь сына, подмигивает. А затем медленно — явно демонстративно — расстёгивает запонки и закатывает рукава белоснежной рубашки до локтей. Руки у деда жилистые и крепкие, кожа иссечена длинными шрамами, нарушающими целостность покрова из татуировок. Лепестки сакуры, чёрные волны и завихрение и треногая лягушка украшают правую руку, на левой же — аналогичный узор, в который умело вписан сятихоко.       Стоит старику открыть татуировки, по помещению будто прокатывается волна и посетители вмиг раскрепощаются: одни тоже закатывают рукава, другие же распускают галстуки и расстегивают воротники. Больше никто не притворяется.       Отец хватает Эрнсту за руку и тянет за собой, вынуждая подняться.       — Мы уходим, — заявляет он, смотря старику прямо в глаза. — Зря вообще пришли.       — Сядь, — отдаёт приказ дед, и от тона его по спине бегут мурашки.       Хватка родителя становится достаточно болезненной, но решительности мужчина не теряет, хотя явно до дрожи боится собственно отца.       — Что бы ты ни сказал, что бы ни предложил…       Эрнста ощущает, как колеблется чужая проклятая энергия, накатывая и тут же отступая. Будто вода отошла от берега, чтобы спустя мгновения обрушиться на них подобно цунами. Тени у ног девушки начинают шевелиться, медленно подступая к старику. Неприятно зудят руны, в голове гудит от голосов проклятий, реагирующих на её опасения. Зрение плывёт, сердце бьётся быстро и неровно. Эрнста вырывается из отцовской хватки, находит на запястье тяжёлый металлический ремень часов и крутит его, царапая кожу.       — Genug, — цедит девушка сквозь плотно стиснутые зубы. — Достаточно.       В кармане пищит телефон, оповещая о новом сообщении в мессенджере. Современная бытовая мелочь кажется сейчас столь неуместной, что все дружно замирают. Следом за первым сообщением приходят ещё два, и девушка хватается за гаджет, желая отключить сигнал. На экране всплывает новое оповещение — пишет Кугисаки, и как показывает опыт, лучше ответить побыстрее.       Всё напряжение растворяется, и накал проклятой энергии постепенно идёт на спад.       — Извините, — осознав, что всё внимание теперь сосредоточено на ней, Эрнста смущается и всё же отключает звук. — Друзья пишут.       Старик издаёт тихий смешок, и великодушно позволяет ей углубиться в переписку. А затем и вовсе отпускает к друзьям, выделив водителя, но отец остаётся, хоть и выглядит при этом самым несчастным человеком на свете.       Спустя неделю они переезжают в новую квартиру и ей вновь приходится перейти на домашнее обучение, а в расписании появляются обязательные встречи со стариком. Избежать участи шамана не получается, общение с товарищами приходится ограничить: уж слишком активно дед интересуется Сосудом Двуликого. Спустя неполный месяц такой жизни Эрнста чётко осознаёт, что вновь угодила в клетку, а дверь в новую — пусть обычную, размеренную и, по меркам большинства, неимоверно скучную — жизнь с грохотом захлопнулась перед самым носом.

***

      Резкий хлопок вырывает из сна, буквально подкинув на кровати. Мгновение Эрнста слепо щурится на льющийся из дверного проёма мягкий свет, не в силах осознать где она и что случилось, а затем срывается со скомканной постели, вываливается в коридор и натыкается на ошарашенного Юдзи, возившегося с замками входной двери.       Сон как рукой снимает, и приходит злость.       — Свалить пытаешься?       Итадори смущённо улыбается и отступает от двери.       — Врать не буду, хотел, — подруга скрещивает руки на груди, и проследив за этим движением, он отмечает, что под комковатой футболкой та не надела белья. Это вгоняет в ещё большее смятение, и объясняется Юдзи торопливо, пытаясь смотреть куда угодно, но только не на девушку, а ещё лучше — отойти подальше: — Чосо ушёл, продолжить охоту. Хотел с ним, но он настоял, чтобы я выспался. Так что… Извини, что разбудил. Это всё сквозняк. Надо бы закрыть окно…       Он разворачивается, суетливо машет рукой, и задевает прибитую у входа в зал полку. Содержимое той с грохотом валится на пол, что-то тонко хрустит, и лицо Эрнсты при этом звуке выражает такой испуг, что Юдзи вмиг падает на колени, сгребая упавшие предметы в попытках исправить то, что натворил.       В руках у него оказывается маленькая рамка, и лёгкий укол в ладонь даёт понять, что та треснула в одном из углов. Итадори бережно переворачивает конструкцию, чтобы фото не выпало из-под стекла, и замирает, уставившись на портрет, перечёркнутый наискось чёрной лентой.       Эрнста наконец отмирает, опускается рядом, поднимает с пола потухшую курильницу и те самые часы, которые носила сколько Юдзи её помнил. Затем тянет руку к фоторамке, и весьма бережно вынимает ту из рук друга.       — Почему… почему не сказала?       Девушка молчит, занятая восстановлением мини-алтаря, но фото установить у неё никак не выходит — из-за трещины утрачен баланс, да и подставка явно пострадала. Юдзи становится нестерпимо стыдно, но слова здесь бессильны, потому он осторожно берёт подругу за локоть, и та наконец прекращает мучить портрет. Четыре из пяти отбрасываемых ею теней беспокойно бурлят и непрестанно ребят, так что ей приходится сделать глубокий вдох и вновь взять себя в руки.       — Похоже, — едва слышно шепчет девушка, — разговоры до утра отложить не выйдет.

***

      Слова Юдзи не выходят у неё из головы: Сатору Годжо запечатан, Нанами Кенто мёртв, Кугисаки скорее всего тоже, а тот хаос, что творится за окном, устроил некто по имени Гето ради нового золотого века проклятых техник.       Это настолько бессмысленно и лишено хоть какого-то здравого звена, что Эрнсте приходится бороться не только со скорбью, но и с накатившим безграничным гневом. Кто этот сукин сын такой, чтобы рушить целый мир? Чтобы навязывать свои условия? Чтобы отнимать у них родных и друзей?       Девушка откидывается на спинку дивана и смотрит на извлечённый из разбитой фоторамки портрет.       — Отца убили утром первого ноября — сразу после событий в Сибуе, — взгляд Эрнсты упирается в подаренные родителем сразу после переезда в Японию часы — циферблат разбит, в трещинах запеклась кровь. — Убийцу обезвредила я, затем люди дедушки утащили его на допрос. А ещё… были сны — но не у всех в клане, — в которых некий тип предлагал покинуть определённые зоны или принять участие в битве. Дед меня отстранил от всего, оставил под надзором, а сегодня, сразу после похорон, отозвал охрану. Приказал сидеть дома до его звонка.       Юдзи беспокойно ёрзает рядом, а затем укрывает её одеялом.       — Думаю, твой дед дело говорит.       — Мой дед якудза из захиревшего клана шаманов. Детей обычно учат таких людей бояться, а не верить им на слово.       Впервые за весь вечер Итадори смеётся, пусть и с лёгким надломом. Эрнста стаскивает с себя одеяло и накрывает им колени друга, суетливо поправляет одну из множества подушек.       — Да нормально мне, — ворчит юноша. — Как голубец завернула. Самой не холодно?       Сквозняк пузырит тяжёлые шторы, ерошит раскиданные по столику салфетки и касается лёгкой прохладой открытых участков тела. У Юдзи по коже бегут лёгкие мурашки, но в общем-то ему довольно комфортно. А вот у подруги заметно подрагивают руки, так что он вновь пытается вернуть ей на плечи треклятое одеяло.       — Это не тот холод, — поясняет девушка. — И вообще, ты мой гость, так что наслаждайся и не ной мне тут.       При этих словах она настолько серьёзна, что губы сами растягиваются в улыбке. Юдзи фыркает, возмущённо уворачивается, и по итогу Эрнсте так и не удаётся его спеленать — лишь обложить постельными принадлежностями, вынудив принять полулежачее положение.       — Спи давай.       — Не хочу, — канючит парень, за что получает подушкой по голове и смеётся на этот раз куда как радостней, при этом не забыв дать сдачи.       Они обмениваются тычками и перетягивают одеяла, разбрасывают подушки, а затем собирают их и сосредоточенно пихают их друг другу, но неизменно выходят в ничью. Итадори уже икает от смеха, а вот Эрнста хмурится и злится. Ворчит под нос на родном языке, но не сдаётся.       В конечном итоге Юдзи набрасывает на неё простынь, и пока девушка пытается скинуть ту, обхватывает руками и прижимает к себе. Эрнста брыкается, с горем пополам скидывает с лица край покрывала, сдувает с лица непокорные пряди и упорно сучит ногами, выискивая опору. Это помогает ей лишь немного развернуться, и Итадори чуть ослабляет хватку, тут же утыкаясь носом подруге в разгорячённый затылок. Под руками у него мерно движется её диафрагма, в груди отдаётся ускоренный сердечный ритм. А если поднять руки чуть выше, сместив захват, можно уже на ощупь убедиться, что на ночь Эрнста лифчик не надевает.       Уши и щёки у Юдзи буквально пылают, но разжимать руки не хочется. Всё и так скатилось в трубу, мир лишился того трепетного тепла, что дарили будни с друзьями, да и сам он не уверен, что всё ещё на что-то подобное заслуживает. И всё равно цеплялся.       — Итадори… это немного перебор.       — Ага, — с этим трудно не согласиться, но выпускать подругу из объятий неожиданно боязно. — Зато ты больше не дрожишь.       Эрнста встряхивает головой, вынуждая друга отстраниться, а затем нежно хлопает его по рукам. Если Юдзи не отпустит, это уже и впрямь будет перебор, потому юноша нехотя распускает замок, вмиг ощутив, как между ним и подругой скользит неприятный холодок. Девушка резко отстраняется, задев Итадори локтем, и тот поспешно извиняется, предусмотрительно прикрыв голову руками.       — Прости, я… только не сильно бей, ладно?       По-хорошему он заслужил не только трёпку, но и пинок под зад — вон из квартиры. Однако ничего не происходит, и юноша рискует убрать блок. Эрнста сидит на корточках напротив, пристально вглядываясь куда-то в район его грудной клетки, и едва уловимо шевелит губами. Затем встряхивается и смотрит прямо в глаза.       — Я не умею утешать, — сухая констатация, максимальная отстранённость. — Да и ты уже дал понять, что сантименты лишние.       Юдзи сперва теряется, а затем вспоминает, как сбежал ранее вечером. Стыдоба, но тогда это казалось правильным.       — И всё же, не одна я тут дрожу как заяц, — взгляд у неё серьёзный, но вот речь постепенно смягчается. — Скажи, Итадори, как тебе помочь?       Хотелось бы солгать, что помощь ему не нужна. Улыбнуться и непринуждённо отмахнувшись от предложения. Ведь он теперь шаман — Нанамин признал его, — а шаманы умирают в одиночку. Да и не заслужил он такой чести, как чужая поддержка. Особенно от того, кому сейчас самому нелегко.       Наверное, он слишком долго молчит, а может и чем-то выдаёт свои мысли. В конце концов это Мегуми мастак кирпичных морд, а у Юдзи всё на лице написано. Подруга одним плавным движением подаётся вперёд, упираясь коленом в матрас слева и тянется к нему, рывком обхватывая руками за корпус. Затылок девушки упирается Итадори в подбородок, а опорная нога начинает предательски ползти по ковру.       — Verdammt!.. Итадори, не тупи.       Он сжимает её в ответ, валится спиной на подушки, утягивая за собой в кубло из развороченной постели. Эрнста сосредоточенно пыхтит, выискивая более удобное положение, пока наконец не спускается чуть ниже, полностью растянувшись у парня на корпусе и ногах. Футболка и брюки её в процессе скатались, и даже сквозь ткань одолженной одёжки Юдзи ощущает тепло чужого тела.       Шевелиться страшно, говорить — тем более. Всё это слишком внезапно и непривычно, но отказаться от дружеских объятий Итадори не в силах. Спустя считаные минуты он и сам не замечает, как подстраивается под чужой ритм дыхания, как расслабляется, привыкая к навалившейся тяжести, как согревается и впадает в лёгкую полудрёму.       В конечном счёте он настолько расслабляется и дуреет от нежности, что позволяет себе провести ладонью по спине подруги сверху вниз — до края помятой футболки. Эрнста лишь вяло дёргается, но продолжает тихо сопеть ему в плечо, не выказывая возражений. Итадори повторяет движение ещё пару раз, а затем решается потянуть ткань вниз — прикрыть оголённую поясницу, обезопасив от сквозняка.       Ладонь его даже не касается кожи девушки, но та внезапно подскакивает, вырываясь из объятий и, ошалело уставившись на Юдзи, хватается рукой за спину. Затем отнимает ту и растирает что-то между пальцев. Итадори не успевает ничего спросить — мерзкий смех заточённого в нём проклятья всё расставляет на свои места. Юноша сжимает до хруста ладонь, но зубастый оскал тут же появляется не его щеке и глумливо хихикает.       — Чтоб тебе!       Юдзи со злости отвешивает себе увесистую пощёчину, но и это оказывается бессмысленным — рот проклятья лишь смещается на другую щёку, издевательски заявляя:       — Не тупи, пацан. Бери, когда дают.       — Тебя это не касается. Свали!       Итадори настолько взбешён, что абсолютно забывает о замершей у него в ногах подруге. Дёргается и спорит с чудовищем, а затем и вовсе вскакивает, едва не опрокинув Эрнсту на пол. Вторая пара глаз на щеках парня впервые на памяти девушки открыта, и зорко следит за ней, вынуждая спешно оправить пижаму. Выросший теперь уже на тыльной стороне ладони Итадори рот хищно скалится и изрекает:       — Иноземной девки я ещё не пробовал. Давай, пацан, я сегодня в отличном настроении.       — Пошёл вон, — едва слышно, но неожиданно зло приказывает юноша, а затем оборачивается к подруге и заявляет: — Зря я пришёл. Ты прости, но…       Это становится последней каплей. До приезда в Японию ей неведома была дружба и семейное тепло, до знакомства с Юдзи одержимых кроме себя и членом материнской родни она не встречала, до сегодняшнего вечера она никогда и никого не пыталась пожалеть и согреть в своих объятьях. Отец бы ею гордился, но отец мёртв. Кугисаки, возможно, тоже. Фушигуро, где бы он ни был, уж точно не пропадёт. А вот Итадори — иной вопрос. Потому что такой взгляд, как у него, она уже видела — ничего хорошего тот не сулил. И если ничего не сделать, шансов уберечь друга может больше не подвернуться.       Она делает шаг в сторону, пресекая попытку юноши обойти диван. Затем подаётся вперёд, вынуждая отступить, а когда Юдзи ловко разворачивается на пятках и отстраняется, делает короткий взмах левой рукой, отдав команду. Тень от конечности огибает их и тянется до потолка, и в комнате становится в разы холоднее. То, что пялится на подростков сверху вниз лишь отдалённо напоминает женщину: оно тонкое и синюшно-бледное, затянуто в строгое тёмное платье с высоким воротом. Руки в перчатках тянутся к изуродованному шрамами лицо, пальцы шарят по сросшимся с рубцами векам, а губы кривятся будто в рыданиях.       — Uskyldig, — бормочет проклятье, — Besat barn…**       Оно раскачивается и стонет, а у Юдзи по рукам и спине ползут мурашки, Сукуна же презрительно хмыкает где-то в подсознании и смачно зевает.       — Tak skal du have,*** — Эрнста отпускает проклятье очередным взмахом, но даже слившись с её тенью то продолжает стенать и хныкать. Подруга вновь шепчет на незнакомом языке, и вскоре голос существа затихает, а температура вокруг стремительно ползёт вверх.       Девушка покачивается, руническая вязь жжёт конечности как свежие ожоги — слишком много проклятой энергии за один день, у всего этого точно будут последствия. Но отступать она не намерена, и прежде чем Итадори успевает вновь удрать, хватает его за грудки и удерживает так крепко, что ткань от натяжения едва не трещит.       — Это Вежды, она зрит пороки и осуждает. Слепой обвинитель, — чтобы продолжить, приходится перевести дыхание. Она перестаралась, это точно, и стоит всё сказать побыстрее — до того, как начнёт колотить от усталости и боли. Потому девушка набирает побольше воздуха и продолжает: — Твари этой лет триста. И ты первый, кого она назвала невинным дитём.       Ноги всё же подводят, и Эрнсту ведёт вбок. Крепкие руки не дают упасть, подхватывают под локти, удерживают и направляют. Юдзи буквально доволакивает подругу до дивана, и бережно усаживает на матрас. Роли поменялись, и теперь уже Итадори сидит на корточках и внимательно всматривается в лицо товарища. На лице юноши такая искренняя тревога, что Эрнста не выдерживает — тянется рукой и разглаживает пальцами складку между его бровей.       — Зачем? Тебя же колотит всю.       Неловкие потуги согреть ей руки вызывают приступ умиления, но лишнее вновь отметается в пользу самого важного, и девушка предпочитает пояснить всё до конца:       — Следопыт, Вежды, Мудрец и Подменыш. Все четверо со мной с малых лет. Думаешь, меня не доводили до истерик? Не говорили гадости? Не брали под контроль? — Юдзи морщится — его преступления уж точно пострашнее ничтожных погромов, учинённых Эрнстой много лет назад, — но в детали она лезть не намерена, стремясь донести основную суть: — Они никуда не денутся. Будут гадить или пытаться найти лазейку. Предпочтут сгнить с сосудом, но не покорятся. Итадори… Юдзи, — парень вздрагивает и во все глаза пялится на подругу, — ты меня этим дерьмом не напугаешь. Хотя признаю, зубастые похотливые ладошки — это нечто новое.       — Эй!       Он даже не знает, что смущает больше: последняя шутка или обращение по имени. Не то чтобы Юдзи был против такого сближения, — сама Эрнста во избежание коверканья её фамилии давно предпочла пресечь формализм, — да и не было у него с этим проблем. До сего момента — уж точно. И то, что он сейчас держит девушку за руки, лишь всё усугубляет.       Ведь отпускать вновь не хочется.       — Всё в порядке? — голос у Эрнсты очень тихий и сиплый. Юдзи следит за тем, как глубоко и старательно она вдыхает, а затем медленно, с расчётом, выдыхает. Смотрит на то, как поднимается и опускается грудь, и тут же утыкается ей в колени, пряча своё раскрасневшееся лицо. — Что не так?       Итадори что-то мямлит себе под нос, затем отрицательно качает головой, лишь зарываясь глубже. Эрнста ощущает его горячее дыхание даже свозь ткань, но на стеснение и должную реакцию сил уже нет. Она позволяет себе сползти по подушкам вбок, но даже это не может заставить друга от неё отодвинуться. Что же, решает она, по крайней мере он больше не пытается сбежать. Да и руки согрелись и больше не дрожат, а боль уже не так остра и почти терпима.       Глаза сами закрываются, и она позволяет себе эту слабость, не улавливая того момента, когда проваливается в глубокий сон. Пара минут уж точно проходит, потому что когда Эрнста вновь открывает глаза, журнальный столик сдвинут почти к стене, а Юдзи усердно возится с липучками гостевого футона, что изначально предназначался Чосо. Девушка пытается сморгнуть сон, с трудом приподнимается на локте, осознав, что закутана в одеяло по самые уши. Покрывало сползает на пол как раз в тот момент, когда Итадори заканчивает разбирать своё спальное место, и юноша тут же спешит поднять упавшее и вновь накрывает подругу.       — Передумал убегать?       — С тобой сбежишь, — ворчит парень, затем подтягивает футон ближе и размещается впритык с диваном. — Спи давай.       Она улыбается, тянется к нему и мягко ерошит вечно всклокоченные волосы. Итадори жмурится от удовольствия и даже не пытается сопротивляться. Лишь приваливается боком к дивану, уложив голову на край чужой подушки, старательно избегая смотреть подруге в глаза.       — Юдзи…       — Ну чего?       Пальцы девушки двигаются медленнее, поглаживая и мягко перебирая прядки. Она сомневается лишь мгновение, толком не способная правильно сформировать предложение, но в итоге решает, что усложнять не имеет смысла.       — Юдзи, — повторяет она, чем заслуживает наконец прямой взгляд глаза в глаза. — Спасибо, что ты есть.       Итадори и не знал, что от радости может быть больно, что может быть так тяжело вздохнуть и что-то сказать в ответ. Сукуна заливается диким хохотом — ему копошение смертных и их глупые переживания та ещё забава, лишь повод поглумиться. Но все ядовитые замечания внезапно не имеют смысла, отступая на фоне нежный прикосновений.       Эрнста гладит его по лбу, большим пальцем очерчивает дугу брови, спускается по щеке и едва ощутимо касается шрама в уголке рта. Затем подаётся вперёд и аккуратно касается губами рубца, рассекающего лоб и бровь, затем целует в переносицу. На мгновение замирает, выдыхает, обдав теплом, и мягко целует в уголок губ, после чего пытается отстранится. Но Юдзи не пускает. Обхватывает за шею, тянется сам и неуклюже утыкается в чужую щёку. Шарит губами по коже, спускаясь к скуле, сопит и колется ресницами.       Девушка расслабляется, позволяет притянуть себя ближе и поворачивает голову, подставляя приоткрытые губы. Поцелуй выходит смазанным и неаккуратным, но Юдзи и сейчас проявляет чудеса быстрой обучаемости, довольно скоро осознав, что можно быть мягче и никуда не торопиться. Расслабиться и отдаться моменту, оставив всю суету за бортом.       Отстраняется он с трудом, трётся носом о нос подруги, быстро чмокает в губы и сползает на пол, зарываясь в одеяло с головой. Тело непривычно млеет, горит всё лицо, немного пекут губы, а в животе приятно тянет. Итадори сжимается в комок и старается не думать о лишнем, но то и дело заново окунается в бурю эмоций и ощущений, что пережил мгновение назад.       Судя по шороху и скрипу, Эрнста тоже предпочла закутаться в своём углу, размышляя над случившимся. Не мешало бы что-то сказать, но ничего умного в голову не лезет. Наверное, сперва стоит умыться и привести мысли в порядок, а то в голове сплошная вата.       Сукуна опять выбирает неподходящий момент и высовывает нос, презрительно отмечая:       — Нет ничего более унылого, чем два девственника в одной комнате. Дети, вы вообще развлекаться не умеете.       Юдзи скатывается с постели — нечего Эрнсте слушать всё, что несёт это чудовище. А ему он уж точно не испортит впечатлений. Однако что-то мешает двигаться дальше, словно в двух шагах от юноши выросла стена. Он поднимается, движется вдоль незримой преграды, и спустя пару шагов замечает, как за ним ползёт скомканная тень, не позволяя покинуть определённый радиус.       — Я же говорила, — шепчет за спиной подруга, — от них никуда не деться. Das ist unsere gemeinsame Zelle.****       Звучит она немного расстроенно, так что Юдзи плюхается обратно на футон и тянется к ней рукой. Нашарив прохладную ладонь, цепко хватается и приживается к ней щекой.       — Ну и чёрт с ними.       Девушка тихо смеётся, устраиваясь так, чтобы можно было не разрывать контакта, а рука и плечи при этом быстро не затекали. По крайней мере Юдзи вновь улыбается, а ради этих мгновений можно и потерпеть.

***

      Ему едва хватает терпения, чтобы максимально тихо собраться и закрыть за собой двери. Одолженные вещи Юдзи сложил в ванной, стащил пару вафель и даже накарябал короткую записку на блокноте-магните, закреплённом на двери холодильника. И всё это время дико хотелось что-то напевать, греметь посудой и, разбудив подругу, утащить её пить чай, а затем вновь обниматься и даже, если она захочет, целоваться.       Подбросив на ладони ключи — связку он стащил с подвесной ключницы у двери — Итадори отмечает, что тем не хватает брелока, и очень странно, что Эрнста, так их любившая, до сих пор не обзавелась одним. Затем отвешивает себе мысленный подзатыльник и спешно спускается по лестнице.       Фойе окутано звенящей тишиной, а старушка-консьержка так и не высовывается из кабинки, хотя точно должна была услышать его топот. Итадори медленно крадётся, опасаясь худшего, но бабуля всего-то крепко спит, укутавшись в шаль, как в маленький плед.       Чосо появляется из-за угла и жестом показывает не шуметь. В руках у него бенто, и судя по наклейке с Куронеко на боку, перекусом с проклятым духом поделилась строгая консьержка. Названный брат оставляет посуду на стойке и идёт на выход. Юдзи тяжело вздыхает, и кладёт рядом связку ключей.       Утро встречает их чистым небом и уютным теплом. Пахнет мокрым асфальтом и прелой листвой. Они движутся вдоль парковки, огибая невысокий забор, увенчанный поросшей плющом сеткой-рабицой, и Юдзи ведёт рукой по металлу, собирая росу. Тень от ограды ложится на его лицо и руки переплетёнными звеньями. Словно он угодил в клетку.       Итадори улыбается, щурясь на солнце. Есть клетка, в которую он будет не против вернуться. Пусть это даже будет последнее счастливое мгновение в его жизни.