В объятиях скуки

У Сириуса Блэка семь пятниц на неделе и отсутствие понимая слова «мера». Сириус Блэк жаждет приключений и веселья, даже если это значит отказ от моральных ценностей, традиций и этики. Сириус Блэк уже и не помнит, что такое закон, это понятие стерлось о хищные углы его непробиваемого самолюбия, утеряло свой первозданный вид и вес. У него есть все — деньги, дорогие иномарки, вечеринки и длинноногие модели с показов люксовых брендов. И этого с недавних пор мало для того, чтобы утолить скуку. Нет, не так — этого было мало давно, едва ли не с пеленок, как это бывает у всех, рожденных с золотой ложкой во рту, детишек, но осознание пришло лишь недавно. И Сириус словно ощутил на своей шее ментальную удавку, не дававшую отныне дышать. Признаться, он принял это за приступ сердечной астмы. И как же он был далек.       Наверное, у всех, кто хоть немного приближен статусом к скучающей интеллигенции было такое — полная неудовлетворенность своей жизнью и всем, что в ней происходит. Состояние, когда кажется, что твой манямирок не такой уж и твой, и ты играешь по чьим-то правилам. Чьим-то неудовлетворяющим твои потребности правилам, при этом не подозревая о том, что кто-то оплетает твою жизнь кружевной паутиной интриг и заговоров, а ты… ты — обычный смертный, смирись и терпи, пока не натворил делов, которые будут не в силах разгрести все банковские счета твоих влиятельных родственничков в сумме.       Новый Сириус Блэк — выцветшее подобие прежнего денди и щёголя, взращивающее в себе неприязнь ко всему к чему привык, как иной родитель свое дитя. Он знает, что как раньше уже не будет. Губительный процесс запущен, постановка неумолимо подходит к концу, актеры сворачивают реквизит и запрыгивают в распухшие чемоданы, готовясь нелегально пересечь границы дозволенного.       Джеймс его не узнает уже давно, примерно с тех пор, как лучший друг стал с завидной периодичностью отказываться от шумных сборищ и возможности задрать пару симпатичных юбок по цене одной, в пользу уединяенного времяпрепровождения. Сириус не хочет меняться, но он явно пропустил тот момент, когда шестеренки закрутились-завертелись и этот вертлявый механизм, этот странный воспаленный разум, надумав заняться самообманом вольнодумно приняло решение, не спросив совета своего хозяина.       Райская птичка подловила недалекого владельца на оплошности и заперла в собственной жестяной камере, не забыв при этом проглотить ржавый ключ, обрубая все пути отступления. Браво, рукоплещите, немногочисленные зрители! Малолетний сноб, Сириус Блэк собственной персоной, попался в ловушку собственного сознания!       Ему уже все равно. Он все еще ездит по клубам, все еще пытается притворяться, что до сих пор в строю, но выходит изрядно плохо. Он балуется веселящими веществами, смотрит в мутные зеркала, ища в отражении расширенных зрачков хоть каплю здравого смысла. Никто уже не видит.       И не видел никогда.       Сириус со стуком опускает на столешницу стакан, отчего янтарная жидкость расплескивается по гладкой поверхности, заливая какие-то бумаги и окрашивая их в желтый цвет. Свет проникает сквозь жалюзи, и Блэк раздраженно щурится, едва ему стоит предстать к нему лицом.       Он зевает и слезинки проступают на глазах.       Где-то в районе груди отчаянно свербит жажда деятельности.       Спешно натягивая на плечи помятый пиджак, Сириус лихорадочно соображает, где оставил вчера машину. Раскалывающаяся напополам после вчерашней попойки голова напрочь отказывается содействовать в поисках, и остается лишь искать по запаху. Великолепно! Сириус всегда ощущал себя побитой псиной, но тянет ли это на ищейку? Есть ли в нем еще что-то не превратившееся в мелкую труху?       Тетя Друэлла советовала обратиться к психологу: «Милый, у тебя ярко-выраженные симптомы депрессии. Тебе нужна помощь специалиста!». Мать на это язвительно фыркала и кривила кубы как-то презрительно, будто и не умела по-другому. Отцу было все равно — он курил кубинские сигареты и равнодушно кивал на любое брошенное в его сторону слово, он даже не пытался вникнуть. Впрочем, ничего удивительного, что Сириус вырос той еще королевой драмы с ярко-выраженным дефицитом внимания. Так ему сказал «специалист».       Человек этот было, собственно, не слишком-то компетентен. Он носил очки в толстой леопардовой оправе, старался сохранять умный вид, раскидывался громкими словами и раздавал советы, руководствуясь своим субъективным мнением. Сириус с радостью вонзил бы ему в брюхо топор и распорол, а потом — неаккуратно и мстительно по локоть засунул бы туда руку, покопался бы во внутренностях и вынул все жизненно-важные органы, пока тот кричал и извивался в агонии.       Однако, это были лишь мечты, осуществление которых привело бы к неутешительному сроку в тюрьме. Поэтому оставалось лишь напяливать на себя жеманную улыбочку и вприпрыжку топать на очередной сеанс принудительного вправления мозгов.       Сириус бегло окидывает взглядом комнату на предмет часов. Стрелка неумолимо клонится к цифре «четыре».       Мозгоправ ожидает в своем логове. Трепещите, заложники собственных психических расстройств, сейчас всем вам в мозг залезут не факт, что стерильными щипцами и выудят все неправильные мыслишки!       Сириус искренне не верил в то, что если ты сам не можешь потравить своих тараканов, то может кто-то другой. Что если ты с ювелирной точностью не вырежешь всю дурь скальпелем, то кто-то другой вырежет. Пускай и этот кто-то — самый дотошный и щепетильный хирург мира психологии, знаток людской личины во всех ее проявлениях, даже самых темных и гнилых, от затхлой вони которых и ему самому ужасно тошно.       Сириус чувствует, как наливаются кровью виски, а голова тяжелеет. Его клонит ко сну и он обессиленно падает на стул. Окей, становление на путь истинный подождет. Как и мозгоправ.       Он засовывает руку в карман пиджака, рыскает в поисках одного-единственного. Наконец найдя, бросает на стол полупустой пакетик белого порошка. Смятая купюра быстро оказывается скрученной в тонкую трубочку. Дорожки уходят одна за другой. Сириус чувствует, как усталость покидает его бренное тело, уползая на поиски новой жертвы.       Сириус слышит, как хлопает дверь за ним и сгребает все, что лежит на столе в ладони. Осоловевшие глаза панически бегают туда-сюда.       Мать влетает в помещение, словно фурия, тут же оказываясь перед ним. С омерзением оглядывает своего старшего сына, представшего перед ней не в самом лучшем положении. — Что у тебя на носу, Сириус? Объяснись, — командирским тоном требует она.       Аккуратно смахнув с ноздри порошок, Сириус зачарованно наблюдает за оставшимися на пальцах пылинками, и глупо улыбается в пустоту. Он переводит взгляд на маму, встречаясь с ответным. Различие лишь в том, что один, под действием наркотиков, глядит бессмысленно и отстраненно, другая — с ощутимой злостью. — Сахарная пудра, мам, — объясняется он невнятно.       Женщина разочарованно складывает угольные брови и поджимает пунцовые губы. Она вздыхает и качает головой из стороны в сторону, ее глаза краснеют. Впервые она выглядит так, словно она — его мать, не незнакомый человек смотрящий со стороны, без особого интереса, но с толикой брезгливости, а так… участливо. Пускай, она вновь недовольна им. Трудно, однако, быть довольной сыном, живущим урывками от одного наркотического трипа до другого.       Сириус задерживает дыхание. Он ждет пощечины, скандала, истерики… чего угодно. Мама всегда наказывала его своим молчанием, но если это — не иллюзия, если она действительно оттаяла, то…       Женщина утирает глаза рукавом шелковой накидки, и ее лицо застывает, вновь становясь лишь каменным изваянием, не выражающим никаких эмоций. Даже в зрачках не плещется ни намека на боль от понимания, что творится с ее сыном. Она — прекрасная статуя без чувств, с небьющимся сердцем и стремительно холодеющими конечностями. Сириус смотрит в ее бесстрастное лицо и чувствует, как подступает к горлу ком. — Если хочешь привлечь наше с отцом внимание — сделай что-то достойное наследника нашего дома. Тебе нужно лечиться, я позвоню в наркологическую клинику. В лучшую наркологическую клинику, — холодно чеканит она, полностью осознавая, что каждое ее слово ножом врезается в сердце Сириуса, оставляя на нем множество незарастающих рубцом.       Она растерянно моргает, глядя на его трясущееся тело, будто бы прилипшее к креслу, но, опомнившись, разворачивается и степенно шествует к выходу. Сириус соскакивает со своего места и, падая на колени перед матерью, стальной хваткой вцепляется в ее тонкую ладошку.       Женщина пытается выдернуть руку, словно он — бездомный с помойки, набросившийся на нее в переулке. Ее глаза наливаются чистой злостью, и уже не сдерживаясь она откидывает его от себя.       Сириуса трясет. Он отползает к ножке стола, и исподлобья умоляюще смотрит на мать. — Я не хочу… — Меня не волнует отныне, чего ты хочешь, — отрезает она тоном не терпящим возражений.       Сириус остается наедине со своим безумием.