Удостоенная презрением и чем-то еще

      — Давай пошли уже, не ломайся! — Очкастая тянет его за рукав буквально только что выглаженной офицерской формы, и Леви, злясь на нее из-за этой наглости, но больше на самого себя за слабое сопротивление, поджимает тонкие бескровные губы.              Он ненавидит подобные светские мероприятия. И плевать, что сегодня вместо пышных королевских торжеств должен состояться турнир. Как подметил широко улыбающийся Смит, довольный результатами последней миссии, весь город будет праздновать победу лучшего в мире оружия — то бишь солдат Разведкорпуса, добровольно идущих на жертвы во имя будущего острова Парадиз.              «Пушечное мясо», — подметил Леви, нервно слушая, как Эрвин разливается соловьем перед бывшими кадетами из 104-го. Спрингер прямо восторжествовал, переглянувшись с Блаус: видимо, эти двое уже строили кое-какие планы на «праздники». Знали ведь, хитрецы, что после долгожданного (нет) турнира закатят и шумную ярмарку. Разумеется, с развлечениями и — что самое важное — едой.              На Йегера с Арлертом даже смотреть не надо было: выпученные глаза первого и обезоруживающую улыбку последнего Леви аж кожей чувствовал. Бесят! Прямо как дети малые.              Кирштайн же времени не терял: улучив момент, когда Йегер улетит в свои фантазии о предстоящем состязании, он решительно и, надо сказать, очень самонадеянно ринулся к бедной, ничего не подозревающей Аккерман и ка-ак гаркнул ей в ухо: «Если я выиграю, станешь моей девушкой?»              Сказанул так сказанул! Леви даже проникся к Аккерман какой-никакой симпатией: жалко девочку. Настрадалась от этих двух уродов: что Йегер, что Кирштайн знатно портят её беззаботную девчачью жизнь. Была бы его воля, он бы вышвырнул Аккерман из Разведкорпуса, и пусть летит до своей Шиганшины или до чего там еще прямой наводкой! Да пусть она хоть сильнейшим воином человечества заделается, он всё равно будет настаивать на её депортации: нечего добру дохнуть за этими проклятыми Стенами.              Правда, пока он перед самим собой распинался, Аккерман вместо того, чтобы прогнать взашей наглеца-Кирштайна, одарила его смущенной полуулыбкой.              Микаса Аккерман умеет краснеть — Леви до сих пор не мог в это поверить. Даже когда Ханджи, поборов его возмущение, потянула его по направлению к трибунам, он по-прежнему пребывал в состоянии полного потрясения и шока.              Как так-то?              Микаса не отличалась разнообразием эмоций. Абсолютное, Леви бы даже сказал — тотальное, безразличие. Ну, временами проблески удивления, особенно когда её сводный братец что-то отчебучивал. Холодный, ледяной взгляд. Скучающее выражение лица во время занятий, которые Леви вел в постоянном раздражении отчасти именно из-за этого царственного высокомерия.              Само её лицо было для него уже оскорблением. Невозмутимость, пренебрежение, снисходительность — вот три столпа, которые держали Аккерман на плаву всё то время, что она провела в Разведкорпусе.              Леви всегда было интересно, какой она была в детстве. Смешной? Забавной? С плаксивым, искривленным ртом?.. Ему казалось, что нет. Скорее, упрямой и страшно упертой. Как и он сам, наверное…              Ему казалось, что она была похожа на него. Они были похожи: идеальные солдаты (с этим, конечно, Леви мог поспорить, потому что считал Микасу недостаточно вымуштрованной), покалеченные — чужой жестокостью и слабостью — люди. Только вот если он скрывал свою боль, выплескивая ярость и ненависть, то Микаса поступала иначе, прикрываясь маской отчуждения и отстраненности.              Зато на нем она отрывалась по полной. Почему именно он, Леви не понимал, однако сносил эти её колючие усмешки с потрясающей для него самого терпимостью. Правда, он тоже не отставал: стоило девчонке зазеваться хоть на секунду, он с безучастным видом кидал заточенный сразу с двух концов ножичек прямо в безукоризненно ровную спину:              «Руки по швам, Аккерман».       «Замечталась о братце? Слюни-то вытри».       «Рот хоть закрой, а то мало ли что там окажется».       «Смир-рно! Ноги вместе, чего непонятного?!»       «Возражать будешь? Зубы сначала почисти».       «Проснись и пой, Аккерман!»       «Пуговицы-то застегни, тут тебе не бордель».              Но Микаса была будто из железа: только скрипела уголками заржавевших с годами губ, расплываясь в лживых вежливых улыбочках.              Она не посмела бы перечить капитану и своему командиру, и осознание этого грело Леви душу. Сердце оттаивало.              — Хэй, ты чего завис, а? — Очкастая как всегда не в тему. И чего ей неймется? — Уже большая половина турнира прошла, а ты, между прочим, судья!              Чего-чего? Леви притворно зевает, оглядывая трибуны — те прямо гудят, свища и вереща. В первом ряду восседает Смит. Весь внимание — еще немного, и вывалится на ринг, до того заинтересован в исходе поединка.              — Кто организатор? — Леви хмурит брови, всматриваясь в мельтешащие по арене две сумасбродные точки.              Аккерман и Йегер. Хм, занятно.              — Королева, — Ханджи прекрасно осведомлена и даже не скрывает своего удовольствия: знает же, что он не сможет обвинять Хисторию в нарушении своего распорядка. Турнир! Веселья им всем не хватает, что ли?              Что ж, он им устроит. Злорадно ухмыляясь, Леви усаживается рядом с Эрвином, взволнованным и напряженным.              Ему что, и правда важен исход?              — За кого болеем? — Аккерман глядит на грязный, в разводах, парапет, и не спешит облокачиваться. Зое, напротив, уже успела подхватить лишай или какую другую заразу — на этих соревнованиях чего только не случится. Леви брезгливо косится в её сторону, а потом, всё же не выдержав пытки, отсаживается подальше.              Но Ханджи, видимо, давно привыкла к его поведению, потому что, нисколько не обидевшись, радостно заявляет:              — Я — за Микасочку! Ты смотри, как она ловко уклоняется! МИ-КА-СА! МИ-КА-СА! — орет она уже во всеуслышание, да так, что у Леви глохнет правое ухо.              — Вот именно, уклоняется, — вставляет свои пять копеек внимательный к деталям Смит. — А надо сражаться. Все-таки зря мы согласились с Эреном, их нельзя вместе ставить…              — Ой, ты поменьше вникай! — когда Ханджи в отрыве, она забывает по всё, и про банальное уважение и субординацию в том числе. Смит, правда, делает вид, что так и должно быть, и тактично устремляет свой взор на сражающихся, только уже не бок о бок, а лицом к лицу.              —  Так ты за кого? — нет, эта Очкастая когда-нибудь от него отстанет? Леви пышет злостью, сжимая кулаки до характерного хруста. Он в любом случае в проигрыше: Йегера он тихо ненавидит, а Микасу… ненавидит громко.              К счастью, Зое через секунду уже забывает, что там спрашивала — Микаса, вся в поту и со взъерошенными волосищами, торчащими в разные стороны, ставит блок. Зрители ревут, от переполняющего их восторга срывая шапки и шарфы.              Леви невольно переключает внимание на красную тряпку у нее на шее. Та жалко болтается, что вызывает у него почти садистское удовлетворение. Вот бы шарф вконец изорвался прямо на середине поединка! Это точно был бы оргазм.              — Ваши оценки! — громогласно раздается по всему стадиону, и Леви сокрушенно понимает, что, пока пялился на трепыхающийся на ветру шарф, пропустил всё самое интересное. А именно — как так получилось, что Микаса теперь валялась на земле, разгоряченная и… и дальше можно было не продолжать, потому что за горло её держал никто иной, как Йегер. Эрен Йегер.              — 4:6, — табличка с чудовищно неправдоподобными, как кажется Леви, цифрами всплывает в руке Смита, дезориентируя. Эрвин хмурится, поясняя:              — Аккерман, молодец. Защита — это отлично, у тебя она поставлена просто идеально. Верно, тут стоит поблагодарить капитана… — Леви видит этот убийственный взгляд, направленный прямо на него. Да уж, «благодарность». — Однако в нападении Йегер оказался сильнее, с чем его можно и поздравить…              Дальше трибуны утонули в овациях, а Леви — в собственной злости. Если честно, он даже не понимал, на что конкретно злился: на победу этого засранца или же на Аккерман, которая дала себя так легко обыграть.              Ну и дура. Могла бы хоть попытаться.              — 5:5! — Ханджи, видимо, совсем страх потеряла. Ничья?! Но вот Леви замечает ободренную такой оценкой улыбку на губах Аккерман, и всё раздражение куда-то проходит. Впрочем, это не значит, что он сделает так же, лишь бы она обрадовалась:              — 0:10.              «В пользу тебя, дерьмо ты собачье», — посылает грозные взгляды Леви этому полудурку, который в порыве справедливости аж надрывается весь, бедненький:              — Микаса этого не заслужила!              — Вот именно, не заслужила вообще присутствовать на этом состязании. Аккерман, ты пала в моих глазах ниже… ниже. Поддалась своему брату — поступок, достойный лучшей во всем Разведкорпусе.              Трибуны стоят в скорбном молчании. Вот уж не думал Леви, что окажется всеобщим врагом, но ведь кому-то надо было это сказать! Ну, хоть Аккерман его не игнорирует, разрезая его вдоль и поперек лепечущими что-то непонятное губищами.              Вскоре эти двое уходят с арены — правда, Леви выхватывает взглядом поддерживающе-нежное поглаживание плеча Аккерман чужой рукой. Вот же ж! Йегер и здесь успевает ему досадить.              — Жан Кирштайн и Эрен Йегер!              Опять?! Некого в «пару» поставить, что ли?              Впрочем, парни быстро выматываются, избавляя Леви от своего присутствия. Жаль, что не в жизни.              Эрвин ставит твердое «3:7», Ханджи — «4:6», ну а он, предвкушая расправу, «6:4». В пользу Кирштайна, разумеется.              О, Леви прямо впитывает в себя это горькое непонимание Йегера и — затылком чувствует — «впивающиеся» в башку пальцы Микасы Аккерман, которая, по-видимому, села ряд так на третий, чтобы лицезреть во всей красе победу своего сводного братика.              Не выйдет, милочка. Тут не ты решаешь.              — Ты что делаешь, а? — Ханджи недовольно шикает на него, но Смит понимающе хмыкает. С многострадальным видом Леви таки объясняет Зое, что Йегер попросту вырубил не заметившего второго удара Кирштайна, тогда как Жан за всё время показал не только силу, но и выносливость, бегая от сумасшедшего Эрена по всей арене. Конечно, на ринге выигрывает Йегер, но на местности, среди титанов — Кирштайн.              — Ну и последний… — голос диктора прерывает страшно сердитое сопение прямо в микрофон, и Леви, удивленный, узнаёт Микасу Аккерман, пылающую огнем на весь этот чертов стадион:              — Вызываю Кирштайна!              — Но он только что закончил…              — КИРШТАЙНА! — когда Аккерман злится — когда любой Аккерман злится — лучше вообще заткнуться и действовать, как скажут, что, собственно, и сделал перепуганный диктор:              — Жан Кирштайн и Микаса Аккерман!              — Ему каюк, — со вздохом восхищения констатирует Зое, хлопая в ладоши и вглядываясь в одинокую фигурку девушки, шагающую прямиком на ошарашенного таким поворотом Жана.              — Посмотрим, — хитро щурит глаза Смит, впрочем, уверенный, что да, каюк.              Аккерманы страшны в своем гневе. Особенно когда мстят…              — И-и-и хук справа, удар в живот, СНОВА УДАР В ЖИВОТ, ЧТО Ж ТЫ ДЕЛАЕШЬ, МИКАСА! — кажется, диктор знатно так встряхнулся и решил наконец комментировать матч, а не просто называть написанные на листочке фамилии, чему Леви, однако, не рад. Что за всеобщее восхваление способностей Аккерман? Она же ничего такого не сделала! Да Йегер и то получше будет…              Ой, договорится он скоро.              — ОСТАНОВИСЬ, МИКАСА, УБЬЕШЬ ЖЕ ПАРНЯ! НЕТ-НЕТ, ЧТО Я ГОВОРЮ, НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ!              — А диктор-то наш с ума сошел, — веселится Зое. Леви же тошнит от этого культа, Аккерман то, Аккерман сё… Может, поэтому, когда Микаса таки валит окончательно помершего, но такого счастливого Жана (подумать только, ему наваляла любовь всей его жизни!), а Смит на пару с Ханджи ставят ликующие 10 из 10, он поднимает табличку с позорной трешкой.              Трибуны взрываются от негодования. Микаса — тоже:              — Почему три?! Что опять сделано не так, а, ка-пи-тан? Может, вы не выспались и просто не в духе? Оценивайте объективно! И вообще… и вообще, жюри у вас — нечестное! — Аккерман выдыхается, но на ногах всё еще держится. Упертая, ужас.              Леви отвратительно скалит зубы в ответ, впрочем, замечая, как жаждущая справедливости и реванша Микаса при всей многоликой толпе показывает ему свой прекрасный средний палец.              Вывихнутый средний палец, если быть точным, потому что, когда он таки соизволит выйти на арену, от раздутого самомнения Микасы Аккерман и крупицы не останется.              — Что ты там промямлила? — он встает. Идет — не спеша, медленно-медленно, успевая запечатлеть на лице Аккерман вызов.              Вызов — ему.              — То! — нет, какой ребенок! Даже оправданий не найдется? Жаль, очень, очень жаль.              — Леви! Вернись на место! — Ханджи что-то там орет, но он уже не слышит её воплей, подгоняемый жаждой доказать этому взмыленному и возмущенному существу… а что доказать, не так важно.              — Эх, тебе еще расти и расти. Микаса, — тянет он, елейно улыбаясь. Нет, зловеще — это как-то попривычнее будет. — Трешка — Кирштайну, тебе — семерка. Слабенькая, правда…              Вопреки его представлениям, Микаса не только не кидается в атаку, разбрасываясь слюной, но даже, сократив дистанцию, дотрагивается до его напряженного плеча, похлопывая совсем… по-дружески?              Впрочем, удивление сменяется едва сдерживаемой яростью, когда ей удается его поддеть:              — Вам бы тоже не помешало… подрасти. Капитан.              Откланивается еще, какая… сучка. Леви выдыхает воздух сквозь плотно сжатые зубы, силясь успокоиться, привести мысли в порядок, но те хаотично гуляют в его голове, нашептывая способы, как избавиться от этой девчонки как можно быстрее.              Он одаривает её таким презрительным взглядом, что впору уже зареветь и убежать без оглядки. Но нет! Стоит и не колышется. Еще и лыбу давит, сумасшедшая.              — Вы признали, что я сильнее? Не думайте, что я не заметила, как вы злились, когда я поддалась Эрену. Болели за меня?              — Еще чего! — выходит несколько жалко и уныло. Микаса ему на нервы действует — с самого первого дня пребывания в Разведкорпусе. И всё никак не отстанет.              Или он от нее?              — Тогда почему вы вышли сюда? — она требовательно впивается в него своими серыми глазами, надеясь самостоятельно найти ответ.              — Наказать тебя, зачем же еще, — черт побери, что он несет? Видно, от этого пронизывающего взгляда он безбожно пьянеет.              Видно, Микаса тоже, потому что она неожиданно теряется, краснея.              Так несвойственно для нее.              А Леви вдруг — в первый раз за всю свою серую солдатскую жизнь! — приподнимает уголки губ в ободряющей улыбке, принимая боевую стойку:              — Нападай давай.