Вечер
5 мая 2021 г., 00:00
Тонкая струя сизого дыма медленно поднималась вверх, растворяясь в цвете вечернего неба примерно на уровне его глаз. Фёдор аккуратно расшатывал бокал, заставляя отражение закатного солнца исчезнуть в крошечном винном водовороте, полностью повинующемся его тонким пальцам. Стряхнув сигарету в аккуратную керамическую пепельницу, с любовью вылепленную, видимо, кем-то из членов семьи, владевшей этим заведением, юноша плавно опустил локоть на крепкую кованную ограду балкона, поросшую виноградными лозами, неспешно прикрывая глаза и делая глубокую тягу с уже привычной широкой улыбкой. В такие моменты Достоевскому казалось, что время останавливалось. Проникающие в самые глубины его души звуки скрипки, издаваемые невероятно талантливым, но обречённым на безызвестную смерть ресторанным музыкантом с первого этажа, терпкий покалывающий вкус во рту, выжигающий остатки «ноток спелого персика», оставшиеся от вина, солёный бриз, слегка трепещущий его точно ставшие невесомыми волосы, намёк на тепло, оставляемый последними алыми лучами солнца на его веках ― он мог разбить мир вокруг на миллиарды составляющих, и каждая из них оставалась бы самостоятельной бесконечностью, способной поглотить без остатка. Фёдор проживал каждую из них отдельно и все вместе, смакуя каждый мелкий импульс, посланный нервными окончаниями в его наконец сумевший расслабиться мозг. На время задержав дыхание, он неспеша приподнял ресницы, вновь позволяя собственным глазам поглотить так идеально совпадающий с ними цветом закат. Несколько секунд навсегда застыли, отпечатались клеймом в его памяти ― время, когда он позволил себе просто жить, просто быть. Быть частью этого мира, такой же мелкой и незначительной, как все окружавшие его люди, частью атмосферы, декорацией, неспособной вершить судьбы и не обладающей ответственностью за сотни и тысячи жизней. В эти секунды он не чувствовал себя ничем свыше луча солнца, тонущего в радужке его глаз, или чувственного «ля-диез», передающего больше эмоций, чем самые трепетные человеческие слова, что ему приходилось слышать, или клубка дыма, плавно исчезающего в холодеющем воздухе, или свистящего вечерка, пробежавшего по его покрывшейся пупырышками коже. И эта незначительность позволила ему ― хотя бы в эти мгновения ― почувствовать себя свободным. А большего ему было и не нужно.
Он молча вкрутил сигаретный фильтр в донышко пепельницы, опрокинул оставшиеся капли красного, оставив заметные тёмные следы на собственных губах, по очереди взял со стола две белые перчатки и, оставив в кожаной книжечке куда больше купюр, чем следовало бы, поднялся из-за стола. Достоевский неспеша спускался по узким ступенькам с балкона на основной этаж ресторана, после с широкой улыбкой прощался с добродушным хозяином заведения. Когда звук дверного колокольчика растворился в голосах прохожих, стуке колёс небольшого жёлтого трамвайчика и его собственных шагах, Фёдору вдруг подумалось, что следовало взять бутылку с собой ― он давно не пробовал ничего лучше, чем домашнее вино семьи, державшей так легко ставший его любимым ресторанчик. Впрочем, это было уже неважно.
Мимо него проплывали улыбающиеся и сосредоточенные люди, яркие красочные двери цветных домиков с небольшими окошками и аккуратными балконами, звенели сигналы трамваев, то и дело, казалось, на весь мир истошно мяукали кошки. Во всём этом бульоне из постепенно зажигавшихся рыжих фонарей, песен уличных музыкантов и стука чужих каблуков о мощёную камнем узкую улочку, причудливым ручейком поднимавшуюся вверх под непривычным ему углом, он как мог старался вновь почувствовать себя «пылинкой в потоке вселенной», но чарующее чувство будто бы растворилось вместе с горьким дымом там, на небольшом и уютном кованом балконе. Фёдор тихо рассмеялся сам себе, покачав головой. Что ж, все не без греха, и его собственный был отнюдь не самым страшным из тех, кто Достоевскому приходилось встречать. По крайней мере, он был готов с ним жить.
Когда его сапоги на тонкой подошве наконец сделали шаг прочь с поднявшейся на самый верх улицы, в узкий и практически потемневший переулок, освещавшийся лишь желтоватыми огнями из украшенных вазонами с цветами глубоких оттенков окон, юноша достал из небольшой сумки тонкую пачку. Остановившись между жёлтой и голубой стен невероятно близко стоявших домов, он сделал уже давно прекратившийся в фоновый шум его жизни «пстрык» практически отмокшей под прошедшим дождём спичкой и вновь опустил веки, уже почти в полной готовности позволить себе немного спокойствия…
― Добрейший вечер! ― погружённый в собственное стремление найти отдушину, Достоевский и не заметил такого обыденного звука открывающегося окна. Теперь же у него не оставалось выбора ― этот тембр, этот тон буквально переворачивали всё в нём с ног на голову, выжимали без остатка, поглощали его всего. ― Не найдётся ли огоньку?
Он не сразу поднял глаза наверх и вовсе не торопился, поскольку прекрасно знал ― притормози он хоть на целую вечность, уверенная и насмешливая ухмылка будет ждать его, освещая цветной переулок получше любого окна. Когда же он немного запрокинул голову, хрустнув шейным позвонком, их взгляды встретились, сплетаясь в связь, что была куда плотнее любого из корабельных канатов, дремлющих где-то в порту внизу. Быстрее, чем по любой сети, по этой связи потекли их мысли и выводы, их чувства, их прошлое, настоящее, и будущее. И считанных мгновений хватило, чтобы никаких слов было не нужно.
― Решил сегодня изменить портвейну? ― склонил голову набок кудрявый парень, опираясь грудью на собственный подоконник и удерживая лицо ладонями, прекрасно зная ответ. ― Чего же ты так?
Фёдор ничего не ответил, молча помотав в воздухе рукой, туша спичку, и ровным шагом покинул переулок, заворачивая за дом и тут же утыкаясь в выкрашенную тёмно-зелёным дверь с кодовым замком. Семь-три-три-пять-шесть ― впервые в жизни касаясь этих кнопок, набрал Достоевский, и дверь с приветственным пищанием открылась. Он медленно поднимался наверх по отдающим эхом от выбеленных стен ступеням, спустя пару минут оказавшись на четвёртом этаже. Вторая дверь по коридору. Не заперта ― ещё бы. Зайдя внутрь, он повернулся лицом к двери, чтобы всё же закрыть её, а когда его взгляд вновь направился внутрь квартиры, перед ним уже стоял одетый в светло-бежевую кофту с треугольным вырезом и длинными рукавами и подранные снизу джинсы парень, держащий в тонких покрытых шрамами пальцах небольшой узорчатый бокал, становящийся шире к верхней своей части. Он небрежно опирался на стену и улыбался ― так же, как и тогда, из окна, так же, как и всегда.
― Добро пожаловать. ― он приветственно приподнял руку и отпил из бокала казавшуюся куда более густой, чем нужно, жидкость.
― Здравствуй. ― Фёдор коротко кивнул и, быстро разувшись, прошёл мимо него внутрь квартиры, к окну. Нет, его вовсе не интересовало то, через которое за ним так недавно наблюдали ― он двигался к другому краю дома, откуда открывался вид на весь город, на другой берег залива, постепенно освещавшегося уличными и домашними фонарями, на огромный металлический мост. На деревянном подоконнике стояла пепельница, вовсе не удивившая Достоевского несмотря на то, что он точно знал: Осаму не курит. Обычно. Вновь достав пачку, он взял сигарету в зубы и предпринял ещё одну ― последнюю, как и спичка ― попытку подпалить её. Опершись локтями на подоконник и закрыв глаза, он медленно, полной грудью вдохнул свежий морской воздух вперемешку с горьким дымом. Мир вновь застыл, но лишь для того, чтобы спустя несколько секунд содрогнуться, точно перед извержением огромнейшего вулкана ― такого, от которого нельзя было ни убежать, ни спрятаться, сколь бы заранее не было о нём известно. Крупные, множество раз изуродованные лезвиями и пулями ладони плавно скользнули по его талии, нежно прижав его спину к утончённой груди Дазая, подбородок которого неспешно опустился на плечо Фёдора. Дым застывает в его лёгких вместе со временем, и лишь усилием собственной железной воли юноша вынуждает его вырваться наружу. Он перемещает взгляд в сторону парня и замечает удерживаемую его губами сигарету. Ничего удивительного ― он, как всегда, легко выудил её из пачки самого Достоевского, и сейчас тот слегка поворачивал голову, сталкивая два свёртка вместе, чтобы Осаму мог, глубоко вдохнув, подкурить.
Несколько минут они стоят вот так, вглядываясь в становящийся ночным город, вслушиваясь в его звуки и стук их собственных сердец, так быстро принявших общий темп. Юноша, ничего не говоря, накрывает ладонь Дазая собственной. Они не нуждаются в больших контактах ― всего этого хватает с избытком, чтобы они смогли стать единым целым, плавно растворяющимся в вечере, становящимся для них вечностью. Так близко и так тесно им хватило бы и пары секунд, сейчас же в их распоряжении целые минуты, и на их фоне вся жизнь становится чем-то значимым, важным и осмысленным ― ведь она была именно тем, что привело их обоих сюда, к открытому окну над заливом, пропускающему внутрь запахи вечерних ресторанов и звуки моря, позволяющему вырваться на свободу густому дыму от двух сигарет и мыслям двух сильнейших в мире разумов.
Когда же эти минуты, стоившие всех лет, кончаются, Осаму переплетает с ним пальцы и отходит назад, увлекая Фёдора за собой. Он садится на расшитый поблёкшими цветами диван, и тот садится на его колени, упираясь собственными в спинку. Пальцы юноши блуждают по шее, плечам, по спине Дазая, когда тот, практически не отрываясь, неторопливо целует его, позволяя прочувствовать каждую точку на собственных языке и губах. Светло-бежевая кофта опускается на пол, и вскоре за ней устремляется белая рубашка. Изрезанные руки скользят по обнажённой бледной груди, пробуждая в каждой клетке тела Достоевского испульс, которого бы не удостоился ни один другой жест. Фёдор перебирает кудрявые каштановые волосы, то и дело оттягивая непослушные пряди, заставляя Осаму посмеиваться, покрывая поцелуями его тело.
Звёзды по одной загораются в чернеющем небе, и Достоевский укладывается лопатками на шероховатый диван, когда тень Дазая закрывает от него огни из окна. Он вовсе не против: сейчас и когда-либо обнажённая и покрытая шрамами грудь Осаму легко могла бы заменить ему любой другой вид. Он приопускает веки, впиваясь пальцами в плечи парня, когда тот, ни на секунду не переставая целовать его губы, сперва вводит пальцы, а затем, получив заметный кивок, входит сам, начиная размеренные и плавные, соответствующие этому вечеру движения. Достоевский изгибается, стараясь полностью стать продолжением действий Дазая, и ему легко удаётся вырвать из того хриплые стоны. Удаётся, как и всегда.
Никто из них не знает, как долго это длится. Никто не знает, как долго Фёдор пробудет сверху, извиваясь и поглощая всё внимание и все чувства Осаму. Никто не знает, как долго тот простоит на коленях на махровом ковре у собственного дивана, на спинку которого Достоевский опрокинет голову, не сдерживая переходящие в крики стоны. Они оба позволяют себе просто чувствовать и быть ― так, как ни с кем.
Яркий лунный свет заполоняет комнату, когда Фёдор лежит, едва прикрывшись цветастым пледом, обняв за талию Осаму, руки которого обвили плечи Достоевского. Юноша утыкается носом в шею Дазая, тот же, не отрываясь, касается губами мягких чёрных волос. В воздухе витают незаметные для них обоих остатки запаха дыма, до их слуха, будто бы из иной реальности, всё ещё доносятся звуки заигравшегося уличного скрипача.
«Уже на рассвете здесь будет армия», ― вовсе не нужно говорить детективу.
«Ага, а полиция уже оцепила район», ― не придётся безучастно отвечать Фёдору.
«Не переживаешь?» ― не станет уточнять вслух Осаму.
«С чего бы?» ― не фыркнет ему Достоевский. ― «Скоро я всё равно окажусь на свободе».
«Так и думал» ― не покачает головой с насмешливой ухмылкой Дазай.
«Конечно», ― не улыбнётся ему юноша. ― «Ведь ты добьёшься этого сам».
