Chef-d'œuvre de Paris

Солнечная башня, устремляющая свой шпиль высоко в небо, Сена, чьи воды мирно плещутся под мостом у шедевра архитектуры, площадь Трокадеро, украшенная красивой зеленью и фонтанами, которые особенно чудесны, когда на улицах Парижа жарко. С сидений наверху двухэтажного автобуса открывался просто волшебный вид. Эстетично прекрасный, гармоничный, на верхнем ярусе не так много людей, ибо все они занимают сидячие места, в то время как этажом ниже не протолкнуться, и там такой пейзаж просто невозможно было бы увидеть, как бы близко ни сидел ты к окну. Ною повезло занять место у лестницы вниз. Оттуда замечательно все видно, не мешаются чужие головы, а гул снизу приглушённый и в какой-то степени умиротворяет. Просто рай для человека его профессии. На остановке рядом с Нотр-Дамом автобус плавно остановился, позволяя Ною и другим пассажирам ступить на асфальтированный тротуар. Беловолосый немного потянулся, — от долгой поездки все затекло, — и, хрустнув шеей напоследок, достал из сумки на шее фотоаппарат. Хотя, особенного фотографировать тут ничего нет. Обычное старинное здание в лучах закатного солнца и с туристами вокруг — стоит только стемнеть, и их станет меньше. Все же особенной фотографии из этого не получится, но издержки профессии заставляют юношу чуть присесть и, поднеся аппарат к лицу и найдя удачный ракурс и нужный фокус, щёлкнуть кнопкой. Убрав гаджет от глаз и глянув на дисплей, Ной придирчиво окидывает снимок. Сойдёт, в принципе. Не самая оригинальная фотка, таких полно, но уже хоть что-то. Начало работе положено. Да, в Париже много развлечений и невероятно большой соблазн поддаться им всем, но беловолосый тут исключительно по работе. Точнее, по определенным обстоятельствам, тесно связанным с работой. Вдохновение для фотографа, специализирующегося на уникальных портретных и картинно пейзажных снимках, покинуло его вместе с последней музой и моделью, которую он долго фотографировал. Мисс Амелия была очаровательным человеком, но вечно оставаться с ним она не могла. Да и период весны, когда красота девушки была так заметна и притягательна, уже прошел. Не то чтобы Амелия поплохела, нет, просто для Ноя композиция перестала быть полной и… Она будто что-то утратила… Что-то важное, маленькую деталь, словно ее имя исказили и она перестала быть самой собой… Так что да, до развлечений Ною долго. Он впервые был в Париже и здесь планировал найти новую модель, потрясающую и, желательно, более «долговечную», если так можно выразиться. Но естественные потребности и урчание в животе требовали незамедлительного похода в кафе неподалеку, из которого доносился чудесный запах яблочного пирога. Его юноша просто обожал! Его учитель часто покупал ему Тарт Татен в городе, где они жили, и поэтому с самого детства Ною полюбился этот вкус. Этот учитель был тем, кто подобрал Ноя, когда тот остался сиротой, и растил до 18 лет. После юноша решил, что начнет жить сам, хотя с наставником видеться не перестал. Этот мужчина был известным фотографом, хоть и парадоксально работал под ником «Nameless», поэтому когда Ной узнал о том, кто забрал его из приюта, то у него больше не поворачивался язык пытаться назвать того отцом. Даже в мыслях. Поэтому он был Учителем, именно Учитель познакомил молодого человека с фотографией, именно он и посоветовал своему чаду поехать в Париж. «Это чудесный город, mon chaton*, — сказал тогда он, — Ты найдешь то, чего тебе не хватает, именно там, я уверен.» На памяти Ноя его Учитель ещё никогда не ошибался, поэтому он почти опрометью помчался в Город Любви и Цветов. Здесь он найдет свою идеальную модель. Лучшую, что он и другие когда-либо видели. Ведь Учитель так сказал. И вот сейчас в ожидании заказа беловолосый сидел, глядя в окно и рассматривая прохожих, а затем повернул голову, устремляя свой интерес на других посетителей. Все одинаковые. Кто-то чуть больше похож на обычного, кто-то чуть меньше, но сути это не меняет. Ной может видеть суть человека как души искусства, и в них он не видит ничего, практически абсолютно ничего. И это грустно, поэтому Ной вскоре покидает заведение. От полной апатии и разочаровании в этом месте его спасает только чудесный карамельный десерт, только что приготовленный поваром и затем съеденный беловолосым. Юноша шествует по улице, сворачивая. Судя по месту, в котором он оказался, это… Лувр? Стеклянный треугольник, похожий на алмаз, внутри которого стоит чудесный музей. Символ драгоценности искусства в своем наивысшем проявлении. Ной не купил путеводитель, он даже вещей с собой особо много не взял. Как-то у него никогда не получалось теряться в незнакомых местах, хотя, возможно, это потому, что до этого с ним всегда путешествовали другие за компанию… Но да, Лувр Ной точно узнает всегда, поэтому спокойно начинает обходить это здание. Он ещё заглянет туда, но не сейчас, потому что скоро стемнеет, и тогда ему придется включать GPS-навигатор, а он его не очень любит… Проходя мимо строения, Ной вдруг улавливает какой-то потрясающе красивый звук. Скрипка? Вроде да. Красивый и нежный мелодичный звук обычно издает именно она. Мелодия шла откуда-то спереди, видимо, играли на другой стороне, у входа в Лувр. Чутье подсказывало беловолосому взять в руки фотоаппарат, до этого свободно висевший на шее. Медленно подходя к углу стен, Ной подготовил свое оружие к бою со временем и реакцией другого человека на объектив и щелчок камеры. Чуть высунувшись из-за стены, юноша с замиранием сердца взглянул на играющего со спины. И на секунду забыл, как дышать. Темные волосы, на концах покрашенные в синий и завязанные в небрежный хвост, были откинуты назад, но постоянно дергались в такт движениям рук и плеч скрипача. Лёгкая причудливая для лета одежда словно оживала с каждым поворотом торса юноши, иногда задирающаяся кофта мельком обнажала татуировку в виде какой-то звёзды на пояснице. Скрипка и смычок, с которым играли явно умелые пальцы, вместе превращали композицию в чудо. И это чудо сейчас будет уничтожено. Ной наводит объектив и, чуть нагнувшись, тихо дышит. Только бы не упустить момент… Щелчок! Мелодия прерывается резкой фальшивой нотой, когда темноволосый вздрагивает. «Музыкальный слух» — думает беловолосый, не успевая спрятаться или хотя бы спрятать камеру, когда юноша разворачивается и сталкивается с ним глазами. — Ты меня что, сфотографировал? — нахмурившись, поинтересовался темноволосый. — П-прости, — неловко выдает Ной, разглядывая музыканта, — Просто ты красивый. «Нахуй я это ляпнул?!» Но это была чистая правда. Мало того, что юноша выглядел таким ещё со спины, так у него ещё были плавные черты лица и яркие голубые глаза. В левом ухе, которое до этого было не видно из-за волос, блестела серёжка-подвеска в виде песочных часов, а на шее болталась тонкая серебряная цепочка с шестеренкой. — Я знаю, — неожиданно начиная улыбаться, произносит голубоглазый, подбирая с асфальта футляр из-под скрипки и убирая в него инструмент, и подходит ближе к Ною, — Мне все так говорят. Покажешь? — А, — Ной удобнее перехватывает фотоаппарат, вставая с корточек, — Конечно, вот. Он не протягивает камеру юноше, не-е-е-ет, не-а, нетушки, ни за что и ни про что, ни за какие гроши он не отдаст свой щелкатель в чужие руки на растерзание, вместо этого беловолосый подходит ближе и, встав полубоком, выводит на экранчик изображение. Снятое в режиме портрета со спины, с нижнего ракурса, самого удобного, чтобы объектив успел зацепить все, — и движения волос, и скрипку, и развевающейся одежду, — фото выглядит очень красивым, под стать своему содержанию. — Классный снимок, — улыбнувшись, кивает темноволосый, — Ты профи? — Не сказал бы, — отвечает Ной, убирая гаджет в сумку, — По профессии фотограф, да, но до настоящего мастера мне далеко. А это у тебя что было? — Где? — Ну вот то… Что ты играл… — А, ты об этом! — произносит юноша, — Я мог бы сказать, что это какой-нибудь там Моцарт, но он слишком нудный, — он чуть отворачивается, глядя куда-то вперёд, а затем снова поворачивает голову к Ною, — Александр Рыбак. С Евровидения, знаешь? — Угу, — кивает тот, — Круто играешь, кстати. Мне понравилось. — Спасибо, — улыбнувшись, говорит темноволосый, перехватывая футляр в другую руку и протягивая свободную вперёд, — Ванитас. — Ной, — представляется в ответ юноша, поднимая чужую руку. — Приятно познакомиться, Ной, — хихикает Ванитас, отпуская ладонь, — Ну ладно. Надеюсь, мы ещё увидимся. — Стой, нет! «Блять, и что мне ему теперь сказать?» — Что нет? — удивлённо спрашивает Ванитас. — Я… — беловолосый просто не представляет, как и что ему сейчас нужно сказать… Ай, черт с ним, была не была, — Стань моей фотомоделью! Пожалуйста! — видя изумлённый и даже ошарашенный взгляд темноволосого, Ной спешит добавить: — Если хочешь, я даже заплачу тебе! Мда, будь у Ноя возможность, он бы сфотографировал лицо юноши в этот момент, и снимок бы получил награду за самое удивлённое лицо. Но Ванитас довольно быстро сменил выражение лица, начиная лучезарно улыбаться. — Ну что ты, Ной, — закрыв глаза и подняв подбородок тыльной стороной ладони, произнес юноша, — За красоту денег не беру, — он приоткрывает один глаз, с ухмылкой смотря на беловолосого, — Тем более, если она будет на всеобщее обозрение. В тот день они обменялись номерами и электронными почтами. И спустя сутки они снова встретились по просьбе Ноя у Триумфальной арки. Он собирался сделать несколько фотографий на ее фоне со своей новообретенной моделью. Беловолосый немного заблудился, поэтому до места назначения он добрался немногим позже назначенного времени, но Ванитас, ждавший его там, совершенно не обиделся. «Я сам только что пришел, не переживай» — заверил Ноя юноша. — Хорошо, — с облегчением вздохнул Ной, доставая из сумки камеру, — Тогда давай начнем. — Окей, — улыбнулся темноволосый, — А что мне сделать? — Ну не знаю, — включая фотоаппарат, ответил юноша, — Делай… Что-то. Просто как обычно веди себя и все, а я сам попытаюсь найти какой-то момент. Ванитас кивнул и двинулся в сторону колонны, вставая около нее и принимаю красивую позу. Немного похожа на модельную, но выглядит довольно естественно. Ной довольно чуть улыбнулся — кажется, все пройдет гладко. Однако как только он поднес камеру к лицу, то все пошло не так. От снимка к снимку темноволосый корячился все сильнее и старательнее, с видимой ухмылкой портя весь кадр. Из-за этого Ною приходилось просить его чуть поправить позу и иногда давать даже более четкие указания на эту тему, мол, ногу чуть дальше, руку опусти, наклони голову. Ванитас, конечно, слушался но, ха-ха, в таком случае ухмылялся ещё сильнее и страннее. Как будто специально… — Ты прекратишь издеваться? — в какой-то момент произнес Ной, опуская руки, — Я серьезно, блин. — А что такого? — наигранно удивился Ванитас, поджимая губы, — Ты же сам сказал вести себя как обычно! Ага. То есть, это твое «как обычно»?! — Нормально себя веди, — уточняет беловолосый и, помедлив, добавляет: — Ванитас, пожалуйста. — Ладно, ладно, — юноша примирительно поднимает руки, — Не злись. Ты становишься похож на орка. Ной еле удержался, чтобы не швырнуть в него запасным объективом. — Я… — юноша был готов вскипеть от раздражения. Хотя… В принципе, он сам виноват. Он не знает этого человека, а он не знает его. И при этом Ной что-то от него хочет и чтобы при этом это «что-то» соответствовало его ожиданиям. Невозможного хочет, хах: — Блин. Прости, — говорит беловолосый, убирая камеру в сумку, — Я, наверно, начал не с того. Давай заново, — чуть помолчав, он добавляет, — Сходи со мной пообедать. Ванитас удивлённо поднимает брови, а затем хитро ухмыляется: — Это приглашение на свидание? — Нет, конечно! — чересчур громко отвечает беловолосый, резко прикрывая рот ладонью. Некоторые прохожие на него обернулись, а Ванитас просто по земле начал кататься от смеха. Чуть смутившись, Ной отвернулся от хохочущего юноши и добавил: — Просто я должен знать, что я буду снимать. — Шедевр Парижа, вот что! — отвечает ему темноволосый, самодовольно улыбаясь и закрывая глаза. Фотограф вздохнул. Это будет сложно… *** — Так что ты хочешь обо мне знать? — интересуется Ванитас, крутя в пальцах чайную ложку. — Все, — немного подумав, честно отвечает Ной, — О твоих увлечениях или о том, что ты не любишь. Кстати, почему ты ничего не заказал? На столе перед юношей стояла только чашка кофе, в то время как беловолосый ожидал своего заказа. — Я не очень голоден. Мне хватит и кофе, — говорит темноволосый, отпивая из чашки, — А ты, видимо, любишь сладкое? — Да. Но не увиливай от разговора. — Зануда, — цокает голубоглазый, начиная медленно помешивать напиток ложечкой, — Что мне нравится… Ты видел. Я играю на скрипке. — И все? — Представь себе! — огрызается юноша, — И очень хорошо! Меня иногда зовут выступать в концертных залах! — А что ты любишь играть? — интересуется Ной, и Ванитас чуть остывает. — Многое… Так слёту и не сказать… — задумывается он, — Наверно, зависит от композиции, особых предпочтений нет. — Совсем? — Ага. Что я не люблю…? — Ванитас, недолго думая, отвечает, — Я не люблю, когда мне врут. Или когда меня ни во что не ставят. — А такое разве было? — удивляется Ной. Как такого талантливого и красивого молодого человека могут ни во что не ставить? — Было, — медленно, будто с недоверием отвечает юноша, — Когда я жил в детдоме. Меня, мягко говоря, там не очень любили… — Вот оно что! — восклицает Ной, ловя в ответ непонимающим взгляд, — Прости, просто я тоже когда-то жил в приюте… Оказалось, что у них нашлось много общего для беседы. На тему исскуства, например, оба очень хорошо разбирались в картинах. Любимцами Ванитаса была Венера и Мона Лиза, а также Смерть Сократа. «Они красивые, на них можно смотреть вечно, вот так вот смотреть, смотреть, а потом начать видеть что-то очень особенное и почти непонятное, а затем думать и думать над этим…» Не сказать, что Ной полностью разделял такое предпочтение, однако эти работы тоже были его любимыми. Ванитас также рассказал, что любовь к исскуству ему привили его опекуны, когда забрали мальчишкой из приюта. — Они довольно богатые и известные люди, — произнес юноша, — Но они… Я их ненавижу, если честно… Мои настоящие родители умерли из-за долгов, а эти могут позволить себе перестраивать свой дом хоть каждый день… Ванитас замолчал. Видимо, ему не хотелось больше говорить на эту тему. Поэтому Ной решил ее перевести. — Я забыл спросить, сколько тебе лет? — Восемнадцать, уже совершеннолетний. А что? — Ничего, просто это значит, что ты на год младше меня, — отмахнулся беловолосый, — У тебя, кстати, красивые глаза. — Спасибо, — мягко улыбнулся темноволосый, заправляя выпавшую из хвоста прядь за ухо, — А у тебя волосы. Это натуральный? — Не могу сказать точно, — отвечает Ной, — Сколько себя помню, они были такими. Может, когда-то давно в приюте меня чем-то напичкали или покрасили… Мда, не лучшие были годы, — он заметил, как Ванитас тоже помрачнел. Видимо вспомнил и свои годы тоже, — А потом меня забрал Учитель, и все стало хорошо. — Кто тебя забрал? — Учитель. Он тоже фотограф, довольно известный, — поясняет беловолосый, — так что я не могу назвать его отцом или как-то ещё… — Так значит, ты хочешь быть как он? — спрашивает Ванитас. Ной кивнул. — Его работы очень красивые и популярные. Хотя, думаю, и мои тоже неплохи, учитывая, сколько они набирают фидбека в интернете. — Круто, — улыбается темноволосый, — А покажешь что-нибудь из них? — Конечно, — соглашается юноша, доставая из сумки камеру, включая и протягивая Ванитасу. Именно протягивая, потому что, все-таки, он пытается пойти на близкий контакт и для него такое действие является символом расположения, а ещё потому, что его заказ принесли. Пока скрипач увлеченно разглядывал снимки, Ной решил не дать десерту остыть. Карамельный яблочный пирог пах просто изумительно, а на вкус был таким же прекрасным. Беловолосый обожал его также сильно, как и фотографию. И пока он с наслаждением ел десерт, среди тихого и мерного шума посетителей он смог услышать негромкий щелчок. Ванитас держал в руках камеру и улыбался, пытаясь сдерживать хихиканье. — А это ты зачем сделал? — с тенью недовольства поинтересовался Ной. — А нельзя? Ты мне сам его дал, — ухмыльнулся юноша в ответ, откладывая фотоаппарат на стол, — Снимки красивые кстати. Но немного не мой стиль, наверное… — А какой тогда твой? — без язвительности интересуется фотограф. — А, щас покажу, — отвечает Ванитас, доставая телефон, и, полистав в нем что-то, показывает Ною: — Вот. В этот момент юноша чуть не поперхнулся куском яблока. На экране было изображение полуголой девушки, тянувшей руку вверх, туда, где красовалась умело прифотошопленная луна и звезды. Более детально Ной не успел рассмотреть изображение, потому что темноволосый движением пальца перелистнул картинку вбок, показывая другую. И так несколько раз, однако все эти фотографии не очень отличались по стилю. А затем Ванитас убрал руку с телефоном. Сказать, что у беловолосого отвисла бы челюсть, не будь у него во рту еды, значит ничего не сказать. «Хотя нюдовая фотосессия ему бы и правда подошла…» — Ну, что думаешь? — ухмыляясь, интересуется Ванитас, — Сможешь так? «Это что, провокация?» — Если ты этого хочешь, — пытается слиться от прямого ответа юноша, — И если тебе такое правда нравится… Не хочу, чтобы ты потом на что-то жаловался. — Меня все устраивает, не волнуйся, — откинувшись на спинку стула, говорит темноволосый. Он тянется к чашке с кофе, но, коснувшись ее, убирает руку — остыл. — Тогда… — Ной, видимо, встрял в не очень простую ситуацию, но эту могилу он вырыл себе сам, нечего жаловаться, — Зайдешь ко мне завтра…? *** — Привет, — за дверью, которую Ной открыл после того, как кто-то настойчиво в нее стучал, оказался Ванитас — хотя, с другой стороны, кто же ещё? — Привет, — беловолосый кивнул в ответ, — Проходи, располагайся. Темноволосый прошел внутрь квартиры, снимая с плеча сумку и оставляя ее на входе. Снимаемая на предположительно недолгий срок, она была практически лишена вещей. Большинство необходимой мебели принадлежали арендодателям, так что из вещей Ноя тут был только… Ной. И его оборудование, скромно стоявшее в углу гостиной. Ванитас прошел в комнату, осматриваясь. Панорамное окно с видом на какой-то парк, широкое помещение без чего-либо лишнего на стенах, кресло с пуфиками рядом и большой диван у стены. Отличная комната для фотосессии. Готовился? Хотя было бы странно, если бы человек с профессией Ноя приобрел бы жилье, пусть даже и временное, без специально отведенной для подобного рода занятий комнаты. — Чай, кофе? — учтиво предложил беловолосый. — Нет, спасибо, — покачал головой юноша, — Может, воды, но пока не нужно. — Хорошо. Тогда подожди, сейчас приду. — Погоди, а можно я схожу в ванную? — спрашивает Ванитас, и Ной кивает: — По коридору направо, в дверь напротив. — Спасибо, — говорит темноволосый, выходя в коридор, забирая оставленную сумку и уходя в указанную комнату. Проходит около пяти минут, за это время Ной успевает расставить все необходимое по местам и включить камеру. Он слышит щелчок замка ванной и, не отвлекаясь от корректировки положения светорассеивателя, произносит: — Ты все? Хорошо. Садись на диван. Он слышит звук шагов и шуршания одежды, слышит, как что-то опустилось на диван, издав характерным «пум». На пробу покрутив объективом, Ной развернулся и… …и решил, что зонтик у рассеивателя все ещё криво стоит. Отвернувшись обратно и стараясь при этом не спалить свое скорее всего покрасневшее лицо, Ной начал крутить гаечки и винтики, еле сдерживаясь, чтобы не заорать. Какого хрена этот темноволосый голубоглазый скрипач из богатой семьи сейчас сидит за его спиной на сраном диване в сраном костюме горничной и чулках?! Нет, он, конечно, догадывался, что Ванитас не шутил на счёт недвусмысленной фотосессии, но что он реально к этому подготовится да ещё и так серьезно… «Соберись, тряпка! — Ной мысленно отвешивает себе пощечину, — Где твой профессионализм?!» — Сел? — поворачиваясь, уточняет Ной, держа камеру наготове, — Отлично. Тогда давай начнем. Но ничего не проходило отлично. Вообще ни разу даже близко нет. Ванитас делал все то же, что и на попытке фотосессии на Елисейских полях. Точнее, в прошлый раз он откровенно кривлялся, а здесь все эти ухищрения выглядели слишком уместными. И как модель он выглядел очень красиво, принимая гармоничные с нарядом позы, юноша выглядел довольно соблазнительно. И, кхм, может быть фотосессия прошла бы гладко, если бы ни одна деталь. На каждом, мать его, снимке. Ванитас умудрялся прикусить губы и иногда ещё закатить глаза. Нет, Ной, честно, пытался сохранять здравый рассудок, но это было невозможным, когда при просмотре фотографии на тебя оттуда выгибающийся всем телом темноволосый юноша, с прикушенной губой и взглядом ярких голубых глаз прямо в камеру. Блять. Это из-за того, что Ной до этого никогда не участвовал в подобного рода сессиях? Но, наверно, даже обратное не помогло бы беловолосому. — Да Господи! — вспыхивает фотограф, когда Ванитас, встав на диван коленями, откинулся назад, упираясь в спинку руками, и, облизнув губы, снова их прикусил, смотря прямо в объектив, — Перестань прикусывать губы на фотографии! — требует Ной, — Ты выглядишь, как порноактриса! — Почему как? — легко дёрнув плечом, комментирует юноша, усмехаясь на ещё больше раздраженный взгляд, — Ладно, расслабься, это шутка. — Не смешно, — хмуро замечает беловолосый, возвращая камеру на место. Раз, два, три, щёлк! И снова на снимке… Ной раздражённо отпускает фотоаппарат, оставляя висеть на шее, и, сжав руки, подходит к Ванитасу, — Перестань! — А ты заставь! — ухмыляясь, тот спокойно сидит на диване, практически никак не реагируя на возмущения Ноя. Разве что снова прикусывая губы. — Да ты-! — Эй, — темноволосый дёргается и с какой-то робкостью произносит, — Можно я тебя поцелую. — Ты… — Ной хмурится и отворачивается, чувствуя, что он краснеет, — Что несёшь? Ванитас не отвечает, вместо этого он поднимается на ноги и, обхватив лицо беловолосого руками, поворачивает его к себе, прижимаясь своими губами к чужим. Ещё при первой встрече Ной заметил, что тот ниже него на голову, но сейчас именно беловолосому приходилось поднимать голову, потому что юноша, стоявший на диване ногами, не только компенсировал разницу в росте, но и создавал ее снова, но уже с перевесом в свою сторону. Темноволосый жадно терзает чужие губы, пока Ной, недовольно мыча в поцелуй, пытался отлепить юношу от себя, но безуспешно. Тот, признаться, целовался хорошо и умело, по крайней мере, Ною очень даже нравилось… Ванитас, двумя руками держа чужой подбородок и пальцами надавливая на него, немо просил юношу открыть рот, наконец ловя момент, когда беловолосый это сделал, темноволосый запустил язык глубже, мягко касаясь чужого языка и мгновенно переплетаясь с ним. Ной попытался заставить Ванитаса отстраниться на его же языке, кусая за нижнюю губу, но того это, видно, ещё больше раззадорило, потому что он принялся посасывать язык беловолосого с ещё большим усердием, крепко прижимаясь к нему. Ною иногда казалось, что он вошёл во вкус, начиная вылизывать чужой рот в ответ, но чувствуя, как внизу живота начинает скручиваться в узел, он резко понял, что пора остановиться. Юноша положил руку на темные волосы, переплетая пальцы с прядями на затылке, и потянул вниз, пытаясь отстранить. Но, кажется, не помогло, потому что Ванитас только тихо простонал в поцелуй, обхватывая другую руку Ноя и укладывая ее себе на талию, близко прижимая. Скоро проблема решилась сама собой — темноволосому перестало хватать воздуха, и он отстранился, откидывая голову под давлением руки, все ещё тянувшей его волосы. Ванитаса немного потряхивало, но тот, все равно ухмыляясь, смог произнести: — Ты неплохо целуешься. — Ты тоже, — на выдохе ответил Ной, тоже пытаясь отдышаться. — У меня много скрытых талантов, — тяжело дыша, усмехнулся Ванитас, смотря на беловолосого, — Продемонстрировать? «Ну давай, удиви меня ещё сильнее» — мысленно бросил Ной, фыркая, и юноша, похоже, его услышал. Медленно уложив руку беловолосому на плечо, Ванитас начал опускаться на диван, проводя рукой вниз вслед за своими движениями. Оказавшись на коленях, юноша уложил руки на чужую талию, поглаживая ее и утыкаясь носом в чужой живот, мягко потираясь о него, а затем поднял голову, смотря Ною в глаза снизу вверх. — Неплохо, да? — на выдохе усмехается юноша, облизывая пересохшие губы. — Блять… — шумно выдыхает Ной, — Ты в курсе, что ты творишь? — Полностью, — отвечает Ванитас, выправляя рубашку беловолосого из его штанов, заползая под неё руками и подсовывая голову, начиная покусыать кожу у кромки штанов, проводя по укусам языком, — Нравится? — Нгх… — тихо хрипит беловолосый, вцепляясь пальцами в чужие плечи, — Ты с ума сошел… —Je suis aussi fou que Van Gogh**, — прошептал юноша, одной рукой сползая ниже, к чужому паху. Чёрт. У Ноя откровенно стояло, по тому, как выпирали его брюки, это было очевидно. И Ванитас был явно не дураком, раз решил опустится туда ещё и головой, губами обхватывая член через ткань, сжимая и разжимая их. — Стой, — резко дёрнулся Ной, отвлекая от себя Ванитаса, — Ты что творишь? Зачем ты это делаешь? — Потому что… — пытается ответить он, но его голос дрогнул, заставляя ненадолго замолчать, — Блять. Я хочу сбежать из дома, — подняв голову, отвечает темноволосый, — От моей семьи, — в его глазах Ною видна грусть, боль, одиночество, — К тебе. С тобой. Ты живёшь свободно, ты сам говорил! — он вздрагивает, снова утыкаясь лбом в живот беловолосого, — Я тоже хочу так жить… — он цепляется пальцами за полы рубашки, шепча, — Пожалуйста… Почему-то беловолосый с минуту молчит, а затем отцепляет от себя юношу, садясь на диване рядом с ним, хотя должен был бы поступить по-другому… — Все хорошо, — успокаивающе говорит Ной, — Убегай. Тебе никто не запретит. Ты свободен, если хочешь, я помогу тебе. — Я люблю тебя, — тихо и немного неуместно заявляет Ванитас, и беловолосый тактично молчит. Откуда взяться этой любви? Они знакомы слишком мало времени, тут может быть разве что любовь с первого взгляда, а в нее… В нее Ной не очень верил, ведь никогда не испытывал, — Дай мне остаться с тобой какое-то время, а потом… — Успокойся, — чуть приобнимая, произносит юноша, — Я не возражаю, чтобы ты остался на столько, на сколько потребуется. Я не стану против. Я помогу. Темноволосый поворачивает голову, смотря почти пустым, немигающим взглядом прямо на Ноя, и внезапно мутная голубизна начинает загораться благодарностью и немым облегчением. А затем на смену этим блесткам счастья приходят хитрые искры, а лицо Ванитаса начинает украшать ухмылка. — Ловлю тебя на слове, только вот… — он довольно ловко меняет свое положение, поворачиваясь к беловолосому лицом и, перекинув через него одну ногу, садится ему на колени, — Давай сначала я, — юноша кладет одну руку на чужой пах, — помогу тебе? — Я не понимаю тебя, — отвечает Ной. Ванитас хмыкает и, пробормотав что-то неразборчивое, наклоняется, снова целуя беловолосого, и тот, в свою очередь, медленно и тягуче отвечает, крутя языком узлы с чужим. Темноволосый довольно смеется в поцелуй, настолько, насколько это вообще возможно, и тянется руками к брюкам Ноя, медленно расстегивая и приспуская их вместе с частью нижнего белья. Тот не теряет времени и ситуации, укладывая ладони на чужие бедра, и ведет ими вверх, доходя до края чулков, немного оттягивая резинку и затем отпуская ее, слыша тихое мычание. Кислород начинает кончаться, поэтому прежде чем Ванитас успевает отстраниться, беловолосый поднимает руки выше, заползая под кружевную черную юбку и цепляя пальцами край чужих трусов, и из-за этого действия темноволосый смотрит на Ноя ошалелыми глазами. — Зачем ты…? — Не хочешь? — спрашивает Ной. — Нет, просто… — Ванитас ненадолго замолкает, — Мне такого никогда… — Мне тоже, — признается юноша, — Поэтому пока что предлагаю ограничиться руками, — он чуть стягивает чужое нижнее белье, — Ладно? Темноволосый слабо и немного неуверенно кивает, а затем перехватывает инициативу, обхватывая оба возбужденных члена в свою руку. Сжимая ладонь кольцом, Ванитас двигает ей вниз и вверх, постепенно ускоряя темп. Оба тихо стонут. Внезапно юноша начинает двигать рукой еще сильнее, и его тело бьет мелкая дрожь от приближающегося оргазма. Ной тоже это чувствует, и он тоже на пределе, поэтому вцепляется пальцами в чужие бедра еще сильнее, сжимая тонкий черный капрон. Еще несколько минут, и Ванитас, с хрустом выгнув спину, кончает себе в руку, а следом за ним, вгрызаясь зубами в чужую шею, кончает и Ной. Теперь у юноши еще долго будет болеть шея. Юбка безнадежно испорчена. Чулки тоже. *** — Чудесный вид, да? Ной, обнявший Ванитаса сзади и уложивший голову на чужую макушку, кивнул в ответ, подбородком чуть взъерошивая темные волосы. Вид из их нового, теперь уже совместного жилья был потрясающим. Довольно дорогое удовольствие, однако человек, работающий потрясающим фотографом с псевдонимом «ARCHivistE», и его потрясающая фотомодель, успевшая уже сняться не только на фотосессиях, могли себе такое позволить. Но только снимать, естественно, на одном месте задерживаться ни один из них не хочет… — Специально на Лувр, — Ванитас не видит, но прекрасно знает, что беловолосый улыбнулся, — Помнишь? — Ага, — Ной придерживает юношу у окна за плечи, и тот поднимает руку, касаясь пальцами его пальцев, — Ты тогда впервые назвал меня красивым. Ной хмыкает, обхватывая чужую ладонь своей и целуя тонкие пальцы. — А то, что мы там впервые встретились, это не в счёт? — Нет, тогда просто… Ты ведь знаешь… Ай, не важно… Беловолосый прекрасно знает. Со слов Ванитаса, до встречи с ним он жил будто в клетке, постоянно мучимый обязанностями и ожиданиями, повешенными на него его приемной семьей. Как он страдал, пока что знает только он сам, но с каждым днем, с каждым мгновением, что они любят друг друга, темноволосый раскрывается все сильнее, наконец вырываясь душой и телом на столь желанную и драгоценную свободу после долгих восемнадцати лет. — Не волнуйся, — улыбается Ной, нежно поворачивая чужую голову вбок, так, чтобы они легко могли смотреть друг другу в глаза, — я все помню. Люблю тебя, моя сказка. — Я тебя тоже, mon chef-d'œuvre.