Отныне — Дервиш
3 октября 2024 г., 20:28
Примечания:
Предупреждение! Возраст персонажей не совпадает с исторической достоверностью.
На момент похищения Мехмеду семнадцать лет. Во дворце он оказывается в возрасте девятнадцати лет.
• ────── ✾ ────── •
Мехмед не отбивается от настойчивых рук, сминающих подпаленную солнцем кожу с особой жесткостью — только без конца оборачивается на застывшую в громком отчаянии фигуру матери. И хотя он заведомо знает, что все бесполезно — морские разбойники не церемонясь надрывают рукава его единственной рубахи, грубо стискивают связанные бечевками запястья, оставляют после себя темные пятна, как бы напоминая, что впредь парень себе более не принадлежит, Мехмед не может не чувствовать душное волнение от безжалостно выстирываемого прошлого (оно уходит также тяжело, как вымываются кровавые пятна с простыней). Все, чем он был и ещё не был, а может и мог стать, в мерках далекого человека, которому подвластно пол мира, не имеет никакого значения. Где-то за линией его по-юношески покатых плеч, в недоступной тому перспективе, солдаты вырывают из груди его матери болезненный стон. Этот резкий отзвук режет слух и зудит под кожей почти сюрреалистично — такого надлома в знакомом голосе парень прежде не слышал — и оттого цепляться за него еще больнее, хоть это и происходит слишком быстро. Почти инстинктивно. Следом же за беспомощной баталией здравого ума и сентиментальной дерзости, приходит безумное в своей бесполезности желание — в последний раз оглянуться, огладить взглядом обоженное бесконечными полевыми работами лицо. Мехмед знает, что от этого не будет никакого проку — одна переглядка не спасет положения, несмотря на нестерпимое желание поддаться соблазну. Противоборство двух идей — запечатать в памяти воспоминания о былой жизни в лице матери или же лишний раз не травмировать себя осколочными остатками былого — дико. Как и мысль о том, что они больше вовек не встретятся и это убеждение громом урчит прямо в затылке. Что вообще значит эта разлука «навсегда» парень понять не может. «Навеки» слишком неизмеримо для молодого ума, еще до конца не осознающего всю бедственность быстроразвивающейся ситуации. Происходящее видится скорее замороженной миниатюрой темного кошмара, когда все воспринимается механическим и нереальным, упрощенным до базового выживания. Мехмед смотрит прямо, с некоторым усилием отталкивая своим узловатым равнодушием (он уже сделал свой выбор) сдавленные мольбы, которые несмотря на благодарность, любовь и жалость оставляют его равнодушным (будет проще, если он разорвет все связывающие звенья прямо сейчас и не будет мучаться от тоски по дому последующие несколько лет). Второй крик доносится до парня с запоздалой хрипотой сорванного голоса и тот даже не успевает ничего осознать, как уже упирается босыми пятками в стоптанный песок и разворачивается всем корпусом женщине навстречу, хотя обещался себе более не искушаться эфемерными и ничего не стоящими иллюзиями. Лицо, искривленное рыданиями, вопреки всем слабым надеждам, не дарит успокоения. Он, как если бы смотрел сквозь прокопченное стекло, не замечает угловатой и сломанной улыбки, уже смирившейся, а видит лишь голубые глаза, мягким градиентом переходящие в мраморно-синий, которых у женщины отродясь не было. Нависшие веки как тяжелые паруса из плотных брезентов грозятся опрокинуться на беспокойное море совершенной галлюцинации. Мехмед продолжает щурится до тех пор, смаргивая пыль и непроизвольные слезы, пока сквозь мыльную завесу снова не прорываются черты лица матери — жесткие и унылые, чтобы затем, покрывшись помехами, смягчить линию челюсти и раскрыться обликом дикой незнакомки. — «Она не проживет долго». — заключает парень и теряется на долю секунды в витках этих пасмурных размышлений. Он уверен, что мать просто не сможет перенести таких душевных потрясений, но ничего поделать не может (хотя свято верит в обратное). Мехмед дарит ей последний взгляд как в дань уважению за все прожитые тяготы, перенесенные «упряжка к упряжке». Впрочем, его тут же утаскивают прочь с разрушенной улицы под аккомпанемент какофонии жалостливых молитв, от которых парню становится дурно, лавины резких вскриков турецких войск и беспросветного горя, нависшего над Боснией воронкой грозовых туч. Солдаты наконец отпускают женщину, завернутую в фартук и она падает на землю, совершенно не заботясь о том, что ползет к родному ребенку, как побитая псина под сапогами чужеземцев. Ее голос настигает его уже отдаленным эхом, которое позже вовсе смолкает и становится едва различимым во всем многообразии предсмертной агонии. — Сынок! Аллах, пощади… Мехмед! Его толкают в спину, когда под сопровождением он снова сворачивает за следующий переулок, похожий на сотни пройденных до этого и еще сотню, которые предстоит пройти — немые свидетели разворачивающейся трагедии, настолько ничтожной для великой силы имущего. Их ведут как скот на убой — втаскивают в корабль, где от мертвой, смирившейся тишины к горлу подступает раскаленная желчь. Мехмед знает, что они забудут о своем доме, как только вступает на пол, вычищенный морской солью. Их заставят забыть. Парень может только слепо надеяться на то, что Хелена останется невредимой (мысли о неизвестной девушке вытесняют даже волнение о собственной матери и стыдливо розовеют щеки). Ее призрачный взгляд, сравнимый разве что с разбавленным в океане золотом горит на его лопатках, коже, сердце. Он еще даже не предполагает, что ждет их впереди и к чему приведет та немая переглядка, но уже знает, что безвозвратно очарован ею. Послеполуденное солнце проникает сквозь бреши дощечек на корабле и освещает некоторые участки каюты, где сидит множество забитых в кучку пленных, царапает острыми лучами осунувшиеся фигуры. От одного взгляда на эти пустые лица, Мехмеду скручивает желудок — неужели он тоже выглядит так выбелено? Парень осматривается, замечая в самом углу нескольких мальчишек, совсем еще юных, девяти лет отроду, которые плачут в свои изодранные колени, навеки разлученные с матерью, отцом, молоком и медом. Детство в последний раз блестит для них волнами у родных берегов, рассвет новой жизни придет с первым криком заморской птицы. В пути с ними никто не церемонится, за непослушание надзиратели наказывают самым суровым способом, лишая еды и воды. Детский плач не смолкает ни в то утро, ни в следующее. Именно на борту судна щеки Мехмеда смачиваются слезами в первый и в последний раз — за вырезанные из родных земель судьбы — от мала до велика, чтобы затем навеки зацементироваться. От сего дня ни у кого из них нет дома. Османская империя потрясает своим могуществом, но свежесть Порты не может сгладить ребристые порезы оскорблений похитителей и ярости на всю династию, сверкающей роскошью. В этом государстве его ломают, чтобы вылепить нечто угодное империи, заставляя как умалишенного повторять одни и те же строки, пока они сами не начинают прорываться сквозь остатки здравого смысла:Султан — тень Аллаха на земле
Иногда парень задумывается (в перерывах между бесконечными тренировками и адаптации к выживанию среди перворожденных хищников, делающих свои первые шаги) над тем, что было бы, не попади он в Стамбул по системе девширме, как бездушный налог, как обесчеловеченная пошлина правителю семи континентов. Что ждало бы его на родине? Неблагодарная работа, жизнь в бедности и шанс, один из тех немногих, который был бы ему предоставлен, хоть единожды повстречать Хелену — маленькую богиню в родном санджаке. Но в янычарском корпусе все прошлое, девушка с родинкой над верхней губой и сам Мехмед сгорают в огне ненависти и издевок, возрождаясь беспамятным Дервишем, в котором кануло в лету все, что когда-то имело значение.Дервиш
Новое имя, как скользкая ухмылка на лицах более грозных и сильных, как шлепки и удары палками по спине и тлеющее лицо Боснии под сотней следов изношенных чирок. Парень целенаправленно ожесточает себя чужими руками, наращивая мощь и хитрость наравне с физической силой, прекрасно осознавая, что выбиться в люди помогут лишь старания и упорство. «Отребье», которое лишний раз не удостаивалось даже пренебрежительным взглядом, медленно преобразуется в «способного ученика», которого позже отправляют в Эндерун для подготовки к придворной службе (он до сих пор помнит удивленные лица бывших сотоварищей, неверящих такому исходу событий — дворцовая служба недалека от карьерных взлетов, к которым все так стремились.) — Это большой шанс для тебя, поздравляю! — доверительно шепчет ему один из янычар, по-отцовски похлопывая того по плечу. Это напоминает Дервишу о давно забытых поглаживаниях матери, но парень отмахивается от видений, не желая вспоминать давно минувшее. Только одно остается неизменным — всякий раз, как воин проваливается в неспокойную дрему, в темных закутках бессознательного ему видится Хелена. Иногда, она единственное о чем он может думать, но чаще всего — единственное чего он до боли желает, ведь ослепленная ею душа не жалует никого другого. Али ага лежит на матрасе, довольно пропуская сквозь пальцы коричневую ленту, похожую на ту, какими подвязывают свои тонкие наряды блудницы, желая сделать талию тоньше и желаннее. — Хороша, чертовка. — мурлыкает парень и заливается противным хохотом. — Она была такой проворной, а губки… Дервиш желает засунуть все пошлые описания проведённой ночи обратно в глотку негодяю, отравляющему пространство рассказами о своем похождении в кабаке. Такое строго каралось, но никто бы не посмел пожаловаться старшинам, прекрасно осознавая и видя в этой утечке шанс и самим увлечься молодыми девушками. Хоть на некоторое время утолить жажду, требовательно прикасаясь к молодым девичьим телам. Горячая кровь бурлит, подстегивая еще нескольких парней с интересом рассудить, какие платья они планируют сорвать и оставить за пределами кроватей с протертыми балдахинами, какого цвета глаза будут смотреть на них снизу-верх со смятых простыней дома удовольствий и в каких позах. Дервиш старается не слушать подобные грубости, невидящим взглядом смотря в потолок. К счастью или огромному сожалению, морской голубой продолжает наводнять все его сознание своими глубокими водами. Вскоре, парень вырывается из обучающего корпуса прямо в Топ Копы — место, поражающее своим мрачным великолепием. Он входит в лейб-гвардию султана, обеспечивая безопасность падишаха и всего дворца в целом — от высоких куполов до покрова разноцветных витражей, ставших усыпальницей многих тайн, отмечая про себя неимоверную гордость за приобретенный успех в делах. Но любой секрет порождает последствие — однажды Дервиш случайным образом становится невольным свидетелем тайного свидания, где одна из хатун неловко целует высокого стражника. На следующий день он узнает о том, что их обоих задушили и бросили в Босфор. И это оказалось таким обыденным, несущественным делом, как испить щербета на завтрак или почистить саблю перед походом — холодные воды пролива ласково принимают в свою пучину все неугодное для властителей.Дервиш понимает, что любить в этом дворце нельзя
Парень состоит на службе повелителя семь лет, но не слишком печалиться его смерти, узнавая от Дуду хатун, что наследник престола уже выехал из Манисы со своей семьей. Парень знает — все циклично и следующий круг правления тоже когда-нибудь замкнется. Все, что от него требуется, как от бостанджи, быть преданным (не сердцем, а разумом, что большое упущение), нечитаемым и уметь приспосабливаться. Возможно, это даже к лучшему, что ему нечего терять.Верность — значит не идти против, но и не значит смотреть в одном направлении
За годы проведенные во дворце Дервиш делает несколько умозаключений. Первое — признавать над собой власть — худшее чувство, особенно когда правители представляют из себя не более воздушных замков о грядущих победах и громких поражений, которые стереть из истории не способны даже печати. И второе — быть склоненным под тяжестью титулованных — ещё горше, когда их несостоятельность так режет глаза. Строгая иерархия, порядок престолонаследия — всю последующую жизнь решает только факт рождения в султанской семье и это не может не разочаровывать. Когда знаешь, что можешь дать этому государству гораздо больше ненастных султанов, оказывать уважение сложно. Но парень осознает, что является всего лишь безродной вошью в этом слаженном механизме царской крови, поэтому приходиться быстро выкинуть эти мысли из головы и похоронить независимую натуру под воинским обмундированием. Вскоре траур по предыдущему султану заканчивается, поминальную халву заменяют куски орехового хлеба и весь дворец начинает готовится к приезду нового падишаха. Сафие султан, прежде бывшая просто светлоликой госпожой и супругой покойного, теперь с нетерпением ожидает своего сына. Наряженная в лучшие шелка и драгоценности, Ее Высочество больше похоже на яркую безделушку, какую носят все возвышенные — от обилия сверкающих камней и сложно скроенных элементов на платье рябит в глазах (увлеченность европейской модой налицо). Она гордо улыбается, готовая принять титул, который вскоре переместит ее на самую верхушку гарема. Все таки, валиде султан — самая ценная женщина государства. Они пересекались буквально пару раз. Госпожи хоть и были великими, но во многих вещах были строго контролируемые. Но Дервиш заметил, что поступь ее стала строже, наряды более вычурными и было предельно ясно, что та мечта о свободном полете так и останется мечтой для султанши с потяжелевшей короной. Она была и остается женщиной в мире, построенном мужчиной, будь то ее муж или сын. Пиршество и коронация омрачается панихидой. Оттого и первое впечатление о новом султане у бостанджи противоречиво — безжалостный и жестокий, он убил девятнадцать своих братьев сразу по восшествию на трон, безоговорочно следуя закону Фатиха. Не престало воину размышлять над справедливостью или несправедливостью решений сильных мира сего, но молодой мужчина был слегка обескуражен таким количеством вынесенных в то утро гробов. Маленькие бумажные кораблики в своем последнем путешествии. Позднее, множество фавориток, подаривших этой династии шехзаде, скопом, были отправлены в Старый дворец. Их слезы были пустым звуком, хотя бы потому что из них нельзя было сплавить хрусталь или составить колыбельную мелодию будущему империи. Матери без сыновей, титула и сана, теперь были вынуждены коротать свой век среди призраков былых воспоминаний. Их уход открыл дорогу новым госпожам, хотя лишенные узоров стены помнили прошедшую эпоху. Помнил и Дервиш. С одной хасеки нового султана молодой мужчина уже виделся в саду, когда та гуляла со своим наследным принцем — темноволосая и всегда с хитро прищуренными зелеными глазами. Но даже издалека в этих малахитовых радужках было видно разгорающееся пламя гордыни. Стать валиде султан для нее более, чем просто возможно — два сына, да еще и с такой удачной разницей в возрасте. По ее подъему головы и знающему себе цену изгибу губ, молодой мужчина понял — именно ее сын займет престол следующий, в будущем наполнив первый двор Топ Копы двумя богато украшенными тюрбе. Как бостанджи и заключил — все циклично. Однако, где-то в глубине души (несмотря на подкрепленную неприязнь к османским выродкам), воин чувствовал некую жалость по отношению ко второй султанше, что придется испытать на своем веку смерть собственного ребенка. Пережить свое дитя самое тяжелое бремя, которое только может лечь на плечи матери, и изменить это невозможно — среднему шехзаде не стать правителем, участь же самого младшего сына султана предрешена с самого рождения. — Порой кажется убить ее проще простого. Странно, что она стала госпожой раньше, чем испустила свой нежный дух. — сквернословные рассказы служанок о второй, совершенно нелюдимой хасеки, интриговали. Не то чтобы Дервиша волновало, кто эта трогательная султанша или её судьба, но интерес определенно разгорался маленькими угольками день ото дня.***
— Повелитель. — молодому мужчине не нравилось это обращение, как и «sultanim» по отношению к одинаковым султаншам. Оно признавало их волю над ним и превосходство, значило его незыблемое поклонение и верность. Но строптивость не приветствовалась, а сказанное не имело никакого веса для Дервиша, поэтому вскоре он перестал обращать на эти пустые слова какое-либо внимание. Во дворце не было ничего настоящего или того, что было бы подвластно изменить хоть кому-нибудь, кроме господина, значит так тому и быть (однако позже он будет с огромной любовью обращаться так к Хандан султан и новому правителю, Ахмеду, признав этих двоих центром своего мироздания.) — Дервиш. — султан кивает, поворачиваясь и делает два небольших шага по направлению к бостанджи. — Все падишахи продолжаются через своих шехзаде, они светлая надежда династии и потому им очень важно быть образованными, уметь слушать и слышать, быть терпимыми к народу. Я доверяю тебе… — он многозначительно кивнул бостанджи. — и потому хочу вверить своего сына тебе. Твой будущий воспитанник вскоре подойдет, хочу вас друг-другу представить. — Это большая честь для меня, падишах. Дервиш снова кланяется, хотя такое откровение ничего не трогает в его душе и очерчивает покои строгим взглядом (слишком строгим для обычного дворцового стражника). Ему не хочется думать о том, сколько хатун было оплодотворено на этом огромном ложе, или о драгоценных металлах, которые не имеют никакой ценности для повелителя, ведь он уже был рожден с золотой ложкой во рту и рахат лукумом за пазухой. Внезапно темное убранство, где все лишено яркости и мягкости, где имеет место быть только холодной роскоши, озаряется неожиданно-вихревым появлением среднего шехзаде и прогоняет неблагодарные мысли. — Папа! — мальчик пролетает мимо Дервиша и начинает крутиться вокруг повелителя мира, крепко обнимая и забывая обо всех условностях к большому неудовольствию верноподданной. — «Должно быть не часто его видит.» — мелькает в голове молодого мужчины жалостливая мысль о том, что независимо от положения все дети тянутся к отцам, а они так и остаются для них недоступными. — Ну, ну, где же твоя валиде? — слегка растерянный таким напором, султан треплет того по макушке (незаинтересованно и отстраненно). — Она не смогла придти, отец. — шехзаде доверительно заглядывает падишаху в глаза. — Сказала, что ей нехорошо и отправила меня с Гюльпери. — «Святая простота.» — думает воин, склоняя голову на бок. Кажется, Повелитель совсем не удивляется, только бровь его чуть приподнимается в ответ на такое заявление. Он видит неудовольствие падишаха в слегка потемневших глазах, который позже все же интересуется — Отчего же? Мальчик тушуется, явно не зная причины и виновато опускает глаза — Понятно. — султан кивает служанке, что сопроводила наследного принца, приказывая выйти их главных покоев. Неказистая девушка глубоко приседает в реверансе, чтобы затем не поднимая головы, удалиться. — Ничего страшного, не будем заставлять Хандан появляться, если ей нездоровится. Я хочу кое-кого тебе представить.Хандан
Это имя кажется Дервишу строгим и резким, похожим на дисциплинированный марш войск или рассекаемый мечом воздух. Хан-дан. Он сразу представляет гордо выпрямленную султаншу, обязательно высокую, с глазами, темными как сама ночь. Но вместе с тем, находит в нем мелодию — плавную, как песок. Бостанджи осознает, что думает о госпоже дольше положенного, когда ловит на себе черный взор Повелителя. Казалось, мысли были слишком громкими. — Это твой воспитатель, сынок. Его имя — Дервиш. Он будет тебе другом, наставником, плечом, на которое можно опереться и тенью, на которую можно положиться. В его обязанности входит обучать тебя различным ремеслам, достойным шехзаде, защищать. — падишах указывает рукой на воина. — Твой отец не может растрачиваться на такие мирские заботы. — Здравствуйте, шехзаде. — молодой мужчина кланяется, выказывая своё уважение. Мальчик поднимает на него свои большие карие глаза и чисто улыбается.***
— Я бы очень хотел научиться драться на мечах. — признается наследный принц Дервишу, как только они выходят в дворцовый сад. — Мой старший брат Махмуд пока отказывается тренироваться со мной, оттого что я еще не освоил азы военного искусства. — Отчего же Вы хотите так скоро взяться за меч, шехзаде? Мальчик тут же хмурится, складывая руки за спиной и сам того не ведает, как уподобляется своему отцу в минуту тяжелых раздумий. — Это все из-за моей валиде. — так тихо, как самый большой секрет. Воин еще раз внимательно осматривает Ахмеда. Того, которого ему придется воспитывать как родного сына («Заклинаю тебя, Дервиш, не позволяй отсутствию кровных уз отвращать себя. Я не хочу, чтобы эта условность встала между тобой и моим шехзаде») и осторожно прислушивается. И хотя изначально бостанджи был не впечатлен таким обстоятельством, и мало того недоволен, он скоро понимает, что не может злиться на мальчика, такого же пленника своего положения, за родство с османами. — Моя матушка много плачет. Отец говорит, что это из-за пролитых слез у нее глаза такие голубые, как весеннее небо. — объясняет мальчик. — Она думает, я не замечаю, но я не глупый, да и глаза у нее сразу становятся такими яркими, когда она расстраивается! Я очень хочу научится сражаться, чтобы оберегать ее. Молодой мужчина впервые искренне улыбается, очарованный наследным принцем — его открытостью и добродушием. Такой проницательностью и мудростью для столь юных лет. Ему даже кажется, что он нашел что-то давно потерянное о чем даже ранее не подозревал и потому хочет сделать все возможное, чтобы сохранить эту хрупкую связь и детскую озорную улыбку. — Будьте спокойны, шехзаде, до тех пор я буду защищать Вашу валиде, если Вы того пожелаете. Мальчик благодарно обращает на него взор своих смеющихся глаз, тем самым скрепляя договор.***
Вопреки, встретить мать наследного принца удалось только спустя несколько дней. Бостанджи как раз выходил из султанских покоев, когда в конце коридора заметил гибкий силуэт. С каждым приближающимся шагом в нем все больше угадывались женские очертания; фигура, омытая платьем цвета только распустившейся розы, шла неспешно, практически растворяясь в своем пепельном шлейфе. Дервиш низко поклонился. — Госпожа. — он выпрямился, переведя взгляд сразу же на Ахмеда, и позволил себе слегка улыбнуться. Его сердце невообразимым образом смягчалось при виде мальчика, будто чувствовало что-то родное в этом простом лице, окутанном некой мыслью. — Шехзаде. Наследный принц игриво ухватился за мамину руку и воин не смог не отметить длинные пальцы девушки, на один из которых был нанизан простой перстень. Как эта миниатюрная ладонь обхватывает руку сына в оберегающем жесте, скрывая в сцепленном коконе гораздо более крохотную. — А это Дервиш, валиде. Я тебе рассказывал о нем. Он мой воспитатель и мне он очень нравится. Молодой мужчина сжал губы, чтобы скрыть добрую ухмылку, находя покой в высветленном рукаве султанши. На госпожей смотреть нельзя, это запрещено, но… Мягкий вздох заставил позабыть о правилах («Единственные кому позволено быть подпущенным к возлюбленным султана и его хасеки — евнухи») и глаза подскочили вверх, от пуговицы на изящно вышитом кафтане к выступающей ключице, проделали маленькую дорожку к губам и остановились у маленькой родинки. На долю секунды ему показалось, что все это очередной мираж, пыль в зеркалах и едва не задохнулся комками потяжелевшего воздуха. Взгляд бостанджи быстро подпрыгнул к голубым глазам молодой госпожи, не веря лицу, будто сотканному из тонкого света. Оно было тем же, которое он повстречал ещё на Родине, тем, к изяществу которого он был неравнодушен. Это казалось совершенно невозможным и невообразимым, абсолютно немыслимым. Позабыв обо всех догмах приличия, Дервиш был не в силах отвести взгляда от милого сердцу лика, как если бы оно сразу растворилось в этом золотом сиянии и мужчина был бы снова разлучен с ним навеки. Воин стоял смирно, давно научившись прятать эмоции, но внутри него все ревело встревоженными птицами, горело и жгло.Она — госпожа,
Мать шехзаде,
Хасеки действующего правителя и…
— Очень приятно. — легко кивнула султанша, не осознавая, что каждым своим словом и взглядом топит верноподданного в тихом омуте безнадежной тоски. Судьба снова свела их вместе в самом сердце дворца, в котором нет места любви, кроме липкой похоти падишаха. Это было удивительно коварным стечением обстоятельств, ведь чувства к ней отныне противозаконны и неуместны в мерках дворца, да и в целом, столицы. Она больше не ветер в родных степях, не мечта и не сон — и пускай их расстояние измеримо несколькими шагами, они еще никогда не были настолько далеко друг от друга. Бостанджи вдруг понимает как невообразимо сильно скучал по Хелене, по ее физическому воплощению, ее невероятно-синим глазам. Его внутренности сворачивает, как при лихорадке, а голова кружится, ведь отныне, любые мысли, желания по ее сторону будут расценены как непотребства, взгляды, дольше положенного — грехом.Касания — смертью.
Дервиш отошел в сторону, осознавая, что невольно загородил путь в главные покои. Воспаленное сознание пыталось тщательно обдумать поступившую информацию — прошлое, настоящее и даже будущее. Имело ли это хоть какой-то смысл? Все дороги, в конечном счете, привели молодого мужчину к ней — каждый его выбор, каждое решение, каждое стремление стоило всех тех страданий и боли, он в этом уверен. Но что ему делать теперь? Как себя вести? Его сердце выкорчевывает с корнем при мысли, что теперь эта девушка — собственность другого мужчины (отвратительного и кровожадного) и он теряет любое дыхание. Была ли она его судьбой? Госпожа прошла мимо, совсем рядом, чтобы бостанджи потерял оставшееся самообладание и крепко зажмурил глаза — прикрытые с мягким щелчком двери утонули в набате тяжело бьющегося сердца. Захороненные глубоко внутри чувства (заснувшие, но никогда не пропадающие) вновь воскресли, обдавая жаром такой силы, что воин чувствовал как горит вместе с собственным сердцем. Совершенно точно. Было ли это меньшим из двух зол — Дервиш не знает. Но он благодарен Всевышнему за возможность находится подле нее, дышать ею. Наконец отыскать ее, ведь это дарит успокоение его душе, измученной долгой разлукой.***
Время медленно сокращает дистанцию, выстроенную мостом между ними — молодой мужчина все более проникается любовью к наследному принцу (хоть в нем течет и наполовину чужая кровь), чувства же к валиде султан — разгораются солнцем. Он знает, что любит ее каждой каплей своей крови, каждым дыханием своим, сделанным только во имя ее и это ощущается таким ясным. Таким правильным. Бостанджи находится подле них неослабно, совершенно не смея понять, как мог жить без шехзаде и запретной госпожи, и находит смысл своего существования в улыбке султанши, смехе подрастающего Ахмеда. Он возводит свою жизнь, меч и сердце на алтарь бесплотной к ним любви. — Дервиш! — Хандан стонет, быстрым шагом направляясь к воину. Её платье раскрывается цветами от каждого движения, но глаза, эти прекрасные в своей совершенной красоте глаза, тонут в космосе слез. Щеки султанши горят нездоровым румянцем. — Госпожа. — он беспокойно осматривает её лицо, чтобы оценить наличие повреждений или любой другой угрозы. В горле пересыхает от волнения. — Что случилось? — Ахмед… Мой сын пропал, я нигде не могу его найти и… — она всхлипывает от ужаса, прикрывая руками рот. — Не беспокойтесь, госпожа. — тревожные тени опускаются мужчине на лоб, пока тот клятвенно заверяет, не отрывая взгляда от доверчиво обращенному к нему лица. — Я найду его. — воин чувствует её влажный взгляд, уходя прочь с залитого светом балкона. Дервиш рыщет наследного принца по всему периметру дворца, в каждой кроне дерева и меж искусно расписанных столбов, удерживающих низкие крыши беседок и летних террас, и спустя некоторое время бесплодных попыток наконец замечает шехзаде под короной тяжелых листьев. — Вот Вы где. — мужчина позволяет себе с облегчением выдохнуть. Все таки, не имело место быть грязным интригам Халиме (он замечает, как главная хасеки смотрит на Хандан и ее сына; видит смутную угрозу, хотя опасения более чем напрасны, к огорчению бостанджи). Воин проходит к мальчику ближе и садится, чтобы быть на уровне его глаз. — Я Вас везде ищу, хвала Аллаху Вы здесь. Валиде Хандан султан очень волнуется. Давайте не будем заставлять её ждать. — Нет. Я больше не вернусь во дворец. — обиженно ворчит Ахмед, сжимая что-то в руках. Дервиш удивленно смотрит на юного шехзаде, позволив себе улыбнуться на это упрямое заверение. — Что, но почему? Мальчик опускает глаза на свои ладони и продолжает хранить молчание. — Что такое, шехзаде? Наконец Ахмед признается. Его голос дрожит, пока наследный принц объясняет все своему воспитателю. Дервиш чувствует в нем нотки вины и раскаяния, но еще больше стыда. — Это любимые четки моего отца. — сопит раскрасневшийся шехзаде, глубже зарываясь подбородком в ворот кафтана. — Я взял их поиграть и случайно порвал. Повелитель будет в ярости. — Давайте посмотрим, что я могу сделать. Ахмед выпускает блестящие маленькие камни в руки Дервишу. Их вес, как слезы. Воин проходит по ним пальцами и вдруг тонко улыбается — Не волнуйтесь, шехзаде. Я починю их и верну на место. Никто даже не узнает. Мальчик успокаивается, доверчиво протягивает руку и они выходят из-под навеса густых листьев, оставляя позади все страхи и сомнения наследного принца. Бесшумно за ними следуют двое слуг до этого молча стоявших в отдалении и напоминающие своими фигурами молодые деревья. Дервиш и Ахмед оказываются на небольшой, засаженной благоухающими цветами и травой площадке, когда издали, воин замечает Хандан, беспомощно озирающуюся по сторонам. Ее тонкая талия подчеркнута грубой материей широкого пояса, больше похожего на корсет, роскошная тиара, инкрустированная россыпью бриллиантов, блестит в волнах темных волос. Он позволяет себе заметить в ней все маленькие детали, каждые бесподобные в своей исключительной совершенности. От восхищения мужчина немеет. — Валиде! — мальчик радостно признает в девушке свою родительницу и бежит к матери, улыбаясь открыто и счастливо. Султанша оборачивается и тыльной стороной ладони быстро смахивает слезы (слишком четко выверенно, что слегка смущает бостанджи). Она поддается к ним навстречу, падает на колени, совершенно не заботясь об искусной вышивке платья и сжимает сына в своих руках. Беспорядочно покрывает поцелуями все зажмуренное от непрошенных ласк лицо. Знал бы Ахмед, как безбожно иногда ему завидует Дервиш. — Львенок мой! Аллах милостив… — ее дыхание глубокое, словно затянутая удавка наконец ослабла. Воин их не отвлекает, невольно улыбаясь сладкому воссоединению. Внутри него все плавится от безграничной к ним любви. Обнимая шехзаде, Хандан поднимает взгляд на молодого мужчину, смотря снизу вверх так доверительно и благодарно, что бостанджи вдруг теряет дыхание. Он не может любить её сильнее, но каждый прожитый день уверяет в обратном. Рассветные блики пламенеют над Стамбулом все ослепительнее.***
Даже после самого яркого утра наступает ночь и вскоре закатные облака затягивают высокое небо над империей. Султан становится все более озверелым, одержимым своей властью и Дервиш надеется, что ему только кажется с какой твердой и темной решимостью смотрит он на своего старшего шехзаде. Несмотря на веру воина в то, что кровь гуще воды, в один из дней на дворец обрушивается весть о казни Махмуда. Больше не было старшего шехзаде, наследника престола, маячащей для Халиме на горизонте перспективы стать валиде султан (для своей неестественно живой матери наследник навсегда останется незаживающим рубцом на сердце и падшей душе). Дервиш знал. Именно его падишах отправил за фетвой на казнь недрогнувшей рукой — с непробиваемым убеждением в правильности своего решения в суровом лице. Тяжелые колокола звенели в голове молодого мужчины, когда Шейх-Уль-Ислам протянул ему пергамент, запечатанный сургучом и кивнул. Он старается отогнать мысли о том, что однажды не гнушаясь султан отправит его также за богословским заключением о разрешении на казнь среднего сына — Ахмеда, живое доказательство неизбежности. Было физически больно смотреть на замершую в плохом предчувствии Хандан, ничего не подозревающую Халиме. В его нагрудном кармане цвел свитком будущий траур. В этот поздний вечер было по-особенному тихо, чтобы материнское сердце почувствовало угрозу. Хандан султан тоже была неспокойна, а потому откладывала поход ко сну как можно дольше, наслаждаясь обществом сына в уютно обустроенных покоях. Она слушала его рассказы о недавних приключениях, о том, чему он научился благодаря воину, но мысли ее были далеко — это виделось в мечущихся бликах потемневших глаз. Несколько раз Ахмед подбегал к матери, бесхитростно прижимаясь, чтобы потом снова ускользнуть к бостанджи для обсуждения истории или астрономии. Дервиш внимательно слушал удивительные рассуждения подрастающего юноши и ясно видел причины, по которым учителя всегда так тепло и горделиво отзывались о способностях шехзаде. Щеки Ахмеда даже порозовели от возбуждения, пока он описывал далекие созвездия, а бостанджи с тихой болью в сердце лишь надеялся, что мальчик останется таким навсегда — живым и теплым. Хандан сидела на тахте, наблюдая за ними и дыхание ее было столь же неровным, как и дрожащее пламя тонких свечей. Она была неимоверно благодарна хранителю покоев за верность и помощь, хотя и не могла отделаться от странного чувства дискомфорта в этот поздний вечер. Все, чего госпожа когда-либо желала — это спокойной жизни, свободной от страхов и тревог за то, что однажды она проснется, а ее сын нет. И если бы она могла, она пошла бы даже на сделку с Шайтаном, с Сафие Султан, с кем угодно, лишь бы Ахмед был цел и невредим. Воин случайно поймал ее взгляд, внимательный и будто что-то подозревающий, но надолго она его не задержала, потихоньку засыпая — склоненная усталостью и страхами, обязательно обострявшимися в ночь. Дервиш еще мельком бросил на госпожу взгляд, отмечая трепещущиеся ресницы и напряженный силуэт даже во сне, но затем снова сосредоточил внимание на наследном принце, умело спрятав улыбку под сжатым горлом. К особому неудовольствию Хандан, вскоре неспокойная дремота ее была прервана служанкой, что теперь стояла над султаншей и дергано поправляла свои простые юбки. — Госпожа, что же Вы. — она покосилась на Дервиша, занятого шехзаде и как можно мягче прошептала (чтобы не отхватить внезапно господской рукой, способной одним мановением и приказ на отсечение головы отдать). — Это же неправильно, засыпать в обществе слуги… Он мужчина, даже не евнух! Девушка сонно нахмурилась, приказав замолчать. Слишком много пустых разговоров. — Глупости! — отмахнулась Хандан, потирая пальцами горящие камни колье. Поправив диадему, она подошла к сыну, желая самых сладких снов на свете. Поцеловала того в лоб. — Уже поздно, львенок мой. Айбиге, уложи его спать. Служанка молча поклонилась, обещая исполнить приказ. — Спокойной ночи, госпожа. — бостанджи поймал ее этим издевательским (потому что ночь будет на редкость горькой) пожеланием почти у дверей. Султанша кивнула, мягко отсвечивая полукругом улыбки и наконец удалилась из покоев. Только подол темно-алого платья вспыхивает и внезапно гаснет. Главная хасеки прячется за траурными одеяниями, Ахмед плачет в руках своей матери, а все еще валиде обнимает сына, крепко, в явственном оберегающем жесте и тоже роняет тихие слезы. Сейчас как нельзя ясно вырисовывается далекая и прежде невозможная перспектива — стать и застыть в истории деревянными корабликами, недо-летевшими до мишени стрелами (или наоборот, выстрелившими в самый центр, что несказанно заставляет гордится Хандан и Дервиша), ровно выписанными строчками из Корана. Воин никогда не хотел признавать, что однажды это может случиться, но напоминания такого исхода событий всякий раз вспыхивали при виде старшего шехзаде. Именно он был живой причиной, по которой сын луноликой госпожи мог быть умертвлен. И сейчас, человек, не пощадивший своего главного наследника, с большей долей вероятности не остановится перед средним сыном, пока вся угроза власти не канет в лету. Он видит это осознание в неспокойном бодрствовании султанши, ее тёмных одеяниях, больше похожих на траурных, но со слабой надеждой на чудо в виде золотых узоров. Бремя Хандан было невероятно тяжело. Шёлковый шнурок затягивался на шее Ахмеда все туже. Ханзаде — молодой и хитрый, снова появляется в его жизни, хотя воин и проклинал себя за ту слабость, когда пьяный и ничтожный отдал акче тому в знак преданности (он не предаст его, потому что предать могут только друзья). Это было первое его пребывание в империю. Их только распределили в корпус и теперь, не зная что делать дальше, измученный и усталый, парень нашел себя уже в мейхане, где тяжело склонившись над столом, туманил свой рассудок выпивкой. Люди сновали туда-сюда, мелькая перед глазами, но всё, что перед собой видел Дервиш это стакан и затертый кувшин. Его молчаливое уединение прервал хорошо одетый юноша, бесцеремонно усаживаясь напротив и наливая порцию алкоголя себе в чашу. — Шумно, не правда ли? Дервиш игнорирует все попытки завести разговор, пока горькое пойло окончательно не развязывает его язык. Но возможно это к лучшему, потому что Шахин рассказывает ему о хронической болезни султана, возможности убить действующего правителя, не оставив после себя следов и не понести наказания. О должности великого визиря. Перед взором бостанджи вдруг вспыхивает лицо Хандан султан и он без промедления встает на этот темный путь. Берет грех на душу, вопреки всем священным уставам покушается на земную тень Аллаха. Он знает, что обрушит этот дворец на голову любому, кто посмеет обидеть его госпожу. Что будет рядом и сделает все ради нее.Отныне и навсегда
• ────── ✾ ────── •
Примечания:
Несмотря на статус «завершен» планируется еще одна часть, от лица Хелены/Хандан.
