you're my best friend

Morning, his place, burnt toast, Sunday You keep his shirt, he keeps his word For once you let go of your fears and your ghosts One step, not much but it said enough You kiss on side walks, you fight, and you talk One night he wakes Strange look on his face Pauses, then says "You're my best friend." And you knew what it was, he is in love

      Кофе в кабинет, блинчики на завтрак, поцелуи в щёку, переплетённые руки, тёплые улыбки — не совсем понятно когда это стало нормой, стало восприниматься как само собой разумеющееся, как что-то, что было всегда, всю жизнь, всю вечность, словно это было частью их самих, чем-то изначально задуманным самой судьбой. Мог ли кто-то во всём Мондштадте предположить что сойдутся именно эти двое? Что капитан кавалерии способен относиться к кому-то с таким трепетом, такой нежностью, такой заботой как к действующей магистрессе города? Что она сама сможет найти время для кого-то, кто не является частью работы, документом, поручением, просьбой сэра Варки? Да и они сами вряд ли могли бы представить такой расклад событий, слишком уж это было... необычно?       У их отношений не было начала, не было даты, обведённой красным в календаре с подписью "Начало отношений", не было признания, нервно брошенного наедине, разделяемое со страхом отказа, страхом испортить чистую и светлую дружбу. Просто в какой-то момент стало нормальным держаться за руки непозволительно долго для друзей, смотреть в глаза с такой нежностью, что дыхание спирало, а ноги подкашивались, улыбка лезла на лицо сама по себе, не позволяя скрыть эмоции даже такому специалисту в этом деле как капитану Кэйе. "Мой дом там, где ты, Джинн" вылетевшее в морозный воздух драконьего хребта вместе с паром, мягкий мех накидки, опущенной на плечи девушки и всё ещё сохранявшей в себе тепло и запах кавалерийца, значили намного больше чем стандартное "Я люблю тебя", больше, чем что-то другое. Поцелуи в полумраке кабинета в щёки, в висок, в макушку, в шею, плечи, губы, тыльную сторону ладони, в пальцы стали настолько привычны, что не совсем понятно как раньше она жила без ощущения обветренных губ капитана кавалерии на своей коже, без его смеха, звёздного взгляда и недовольств из-за того, что блондинка вновь сидит на работе до поздней ночи. За это время Кэйа стал ей настолько родным, что становилось страшно.       Кавалериец смеётся, называет её своей королевой, "Ваше высочество", "Нежность моя", прижимает ближе, наклоняясь и касаясь лбом её лба, прикрывая глаза и переплетая пальцы рук. Увидел бы кто из жителей города — не поверил бы. Вечно с ухмылкой, вечно гордый до чёртиков, даже в тот вечер, рядом с Джинн он становился словно ласковый кот, подобранный с улицы и безумно благодарный новой хозяйке за спасённую жизнь.       Знает ли Джинн про то, кто на самом деле был в ответе за ту вечеринку? Знает. Знает, как капитан испугался, узнав про её состояние, как устроил Барбаре допрос, пытаясь узнать про состояние магистрессы, знает, как поднял на уши едва ли не весь город, лишь бы порадовать её, загоняв путешественницу лишь бы успеть в срок. Знает, как тот пытался закончить всю работу за неё, только бы не оставлять всё так, как было, не доводить до повторного обморока. А потом едва ли не в восемь вечера приходил, проверял, сидит она ещё с документами или уже ушла, отшучиваясь и находя отмазки, стоит его заметить рыцарям. Хотя искренне волновался и переживал за состояние настолько дорогой для него женщины. Кэйа хмурится, когда вновь видит Джинн за работой ночью. Отбирает стакан кофе, отодвигает бумаги, целует в висок, шепча "Ты так сердце посадишь". Боится за неё.       Джинн, должно быть, единственная из тех, кто видел слёзы кавалерийского капитана. В ту ночь она одна была рядом, она одна оказала ему такую важную в тот момент поддержку. Не говорила ничего лишнего, просто сидела рядом, обрабатывала ожоги на руках, тихонечко что-то напевая, словно убаюкивала тогда ещё друга.       Когда блондинка смеётся, у Кэйи внутри всё плавится. Настолько её смех ему дорог, настолько важен, что даже собственная безопасность кажется не такой уж и нужной. Позволяет повалить себя на диван, придавливая подушкой, залезть сверху и победно улыбнуться, словно выиграла битву с противником намного сильнее. А после поцеловать, счастливо улыбаясь в губы, переплетая пальцы рук. Она — его солнышко. Яркое, светлое, тёплое и нежное. Солнышко, чей свет Кэйа готов защищать до последнего вздоха, и уже не важно что ему придётся поставить на кон.       Когда удаётся взять выходной, Джинн спит как можно дольше. А Кэйа встаёт раньше, готовит завтрак. После приходит в спальню, садится рядом, целует голую спину девушки, плечи, гладит по бёдрам, касаясь губами мест ночных поцелуев. Они заметны только для них двоих, для тех, кто знает, где обветренные губы кавалерийца касались мягкой кожи магистрессы. Он не кусает, не оставляет засосы, для него это кажется слишком резким порой, слишком внезапным в образе строгой, часто серьёзной и усталой, но такой уютной "Джинни". У владелицы анемо руки нежнее, чем у него. У обоих есть мозоли, но у Кэйи они от поводьев. Перчатки не спасают уже давно, а командировки дают о себе знать. У самой магистрессы же мозоли от письменной работы, но они маленькие и практически не заметны если не заострять внимание. И всё же, кавалерийцу и это в ней нравится. Ему нравится всё: от ленты в волосах до кругов под глазами — результата недосыпа, от мягких бёдер до растрёпанных волос.       Иногда Кэйе снятся кошмары. Обычно там нет мифических чудищ или чего-то подобного, нет. Там хуже, там родная Каэнрия. Родная? Сложно сказать. Капитан сам не знает откуда так отчётливо помнит, как небо рассыпалось мелкой крошкой, а в ушах отдавался плач его матери.       "Ты наша последняя надежда."       Да какая уж он надежда, если королевство мертво.       Страшнее то, что иногда, словно в дымке, он видит Мондштад, объятый пламенем, словно Каэнрия веками ранее. Это бьёт по нервам, заставляет вскакивать в кровати и искать ладонь девушки рядом. Не по своей вине, не с целью её разбудить. Неосознанно. Джинн проснётся, спросит что произошло, ответа не получит. Но будет рядом. Будет прижимает к себе, гладить по волосам, целовать в щёки, в нос, в лоб, говорить всякую ерунды и убаюкивать, лишь бы её капитану стало легче. А Кэйа держит её за руку, слушает родной голос и просто надеется, что Мондштад не увидит того, что видела Каэнрия. Что его радость никогда не будет чувствовать то, что чувствовала его мать или он сам.       Когда Кэйа принял решение рассказать ей про своё прошлое, он был готов к любой реакции. Был готов потерять её, как потерял Дилюка, буквально ставшего ему братом. Был готов увидеть разочарование в нежно-голубых глазах, увидеть немое "Ты меня предал", а после выслушать шквал обвинений. И вновь остаться одному. Как в тот вечер. Но уже не будет рядом подруги, которая укроет от дождя и отведёт к себе, обработает ожоги и проследит, чтоб он уснул.       Но Джинн только улыбнулась, покачав головой. Осторожно, словно боясь спугнуть, прижала к себе, обнимая с такой теплотой, как будто впервые. А Кэйа почувствовал, как без его ведома слёзы начинают собираться в уголках глаз. Уткнулся в плечо, сжимая ткань накидки на спине девушки, думая только про то, что она даже сейчас не отказалась от него, не прогнала, не наругала, не обвинила в предательстве. И только сейчас Кэйа понял, насколько она ему дорога на самом деле.       "Пока ты не станешь опасен для Мондштада, я буду рядом."       "Не оставляй меня одну," — шепчет Джинн ночью на кухне, кладя голову на плечо кавалерийца и обнимая его за талию, закрыв глаза. Тот усмехается, гладя её по спине и оставляя поцелуй на макушке вместе с тихим "Никогда в этой жизни". Однажды оба скажут друг другу "Пока смерть не разлучит нас". Однажды они будут свободны в городе свободы, Джинн не будет связана с работой, Кэйа не будет придавлен грузом ответственности перед родной Каэнрией, но это будет однажды. Не сегодня, не завтра, может быть, через пять лет, может быть через десять. Но пока у них есть кофе, блинчики, поцелуи в темноте кабинета, тёплые улыбки и надежда, что всё будет хорошо. А больше, собственно, ничего и не надо.

And you understand now Why they lost their minds and fought the wars And why I spent my whole life trying to put it into words