Объятия

Ваня устала. Смерть Леонарда ударила по нервам не хуже кувалды. Она все еще первая скрипка, она все еще работает над своим характером, она все еще боится встречаться с Эллисон, стыдится за тот поступок. Она все еще не может выспаться. Иногда Ваня даже подумывает, не укусил ли ее Пятый: чашки с разводами кофе наводнили раковину, и, если бы у них были глаза, то смотрели бы они с немым укором. Ване все равно. В доме Харгривзов тихо. Все нашли дела поважнее, чем терпеть срывы Пятого, который, похоже, стал еще более нервным, чем был до этого. Теперь ему не на кого кричать в пустом доме, поэтому большинство стен просто исписаны формулами, а на некоторых виднеются подтеки крови или небольшие вмятины. Ваня начинает волноваться. Уж слишком быстро переключается у нее настроение. Она проходит на кухню и (о, удивительно!) застает там Пятого, который, вопреки своей привычке, снял пиджак и теперь крупно подрагивает то ли от холода, то ли от шалящих нервов. У отца сохранился хороший бар, и Ваня, ведомая усталостью, идет прямо к шкафу. Седьмая надеется, что Пятый не опустошил все запасы раньше времени. Она подходит к шкафу на кухне и достает оттуда бутылку коньяка сорокалетней выдержки. — Неужели скромница решила стать плохой девочкой и бухнуть? — тянет слова Пятый, не отрываясь от записей. Ваня старается не замечать колкостей. Впрочем, Пятый пока что единственный человек, который заговорил с ней за последние три недели. Он состоит из недовольства и колкостей, Ваня знает. — О да, пора бы начать. — Чуть хриплый голос, некотрые звуки смазываются. — Держу пари, что это последняя бутылка, которую ты оставил в живых. Ваня сардонически усмехается, подхватывает куртку со спинки стула и выходит на улицу, навстречу моросящему противному дождю. — Замерзнешь, — добавляет она на выходе. Пятый думает, что Ваня изменилась.

***

Она целенаправленно напивается, пытаясь вытолкнуть непрошенные мысли из головы, но они, как назло, не уходят, наслаиваются, перемешиваются и встают прочной стеной перед глазами. Струны дребезжат под мозолистыми пальцами, а смычок то и дело пытается выпасть из руки. Ноты перепрыгивают с одной линейки на другую, октавы путаются, паузы слепляются вместе, в одну большую, а лист, кажется, поделился на тысячи сегментов. Ваня неуклюже падает на диван, роняет скрипку и, наконец-то, ни о чем не думает. Проваливается в холодную и липкую темноту. В тот же вечер Пятый, вопреки потребности, не пьет кофе и думает, почему его черствую, закостенелую душу всколыхнула эта горькая ухмылка.

***

— Идиотка. Что-то шуршит на кухне. Шум дождя за окном не дает поймать мысли за хвост. — Тупица. Ай, блядь! — Что-то грохочет. Снова тишина, периодически прерываемая громким фырканьем. Ваня тяжело разлепляет глаза и думает, не высыпали ли ей туда мешок песка. Мысли всё ещё не хотят собираться в кучу, а черепушка отзывается противной болью. Седьмая опускает глаза к дивану, переводит взгляд на досчатый пол, на котором с обиженным видом лежит скрипка, и вздыхает. Она ловит свой же взгляд в отражении зеркала напротив и думает, что неплохо было бы разучить более сложную композицию. Пятый, обсыпанный сахаром с головы до ног, сидит, прижав колени к груди и обиженно смотрит на чашку с кофе. Ваня прыскает в кулак, но тут же хватаяся за голову. Похмелье никто не отменял. Она запивает таблетки холодной водой и садится на стул напротив Пятого. — Твоя сахарница с самого начала меня невзлюбила, — обиженно тянет он, и Ваня видит в нем не лучшего киллера, пятидесятивосьмилетнего старика, а мальчишку, нуждающегося в ласке и одобрении. — А ты действительно идиотка. Напилась. — Образ милого парнишки как ветром сдуло. — Надо же было когда-то начать. Тебе идёт сахар, кстати, рожа не такая кислая. — Ваня посмеивается. Пятый впервые за долгое время громко смеётся.

***

Никто ничего не говорит о происходящем. Они понимают, что эта хрупкая на первый взгляд связь может запросто рухнуть. Никто ни в чем не уверен. Он наизусть помнит расписание её репетиций. Он каждый раз ждет ее с неизменным стаканом кофе в руке на углу здания. Он как будто не может заткнуться: рассказывает о путешествиях во времени и о предотвращении конца света, сыпет едкими комментариями направо и налево. Её это не задевает. Она привыкла. Ещё она привылка издали примечать его невысокую фигуру, привыкла к громкому, иногда срывающемуся голосу. Привыкла и к тому, что в любое время дня и ночи Пятый может нагрянуть к ней за кофе. Она никогда не признается себе, что специально покупает именно тот кофе, который он любит, именно в том магазинчике напротив её дома. Он не признается себе, что ему становится спокойней рядом с ней, что проблемы становятся эфемерными. Пятый не чувствует вины перед Долорес. Он не понимает, что он в ней нашёл: в ее грустных глазах, в ее сардонической ухмылке, в ее жестах и в ее голосе. Он не понимает, но и не хочет, чтобы это заканчивалось. Она стала чаще заглядывать в особняк Харгривзов, предварительно купив зефирки. Она не слышит укора в свою сторону и радуется наступившей белой полосе в жизни. И он, и она понимают, что так просто это закончиться не может. Они не позволят.

***

— Обними меня. Снег крупными хлопьями опускается на землю, на крыши домов и на открытые балконы. Ваня думает, не засыпал ли он и её мозги окончательно. Нет, они в порядке. Наверное. Пятый недоуменно смотрит на Ваню, затем на бокал скотча со льдом у неё в руке, а затем — на свои руки. Обнять? Он только и делал этими руками многие годы, что душил, резал, рубил и выворачивал. Он обнимал только приклад своей M2010 и чемодан. Возможно Долорес. Но это было совсем не то, что она имеет ввиду. Он этого не умеет. — Объятья? — пытается тянуть время Пятый, лихорадочно соображая. — Тебе что, снова пять лет? Ваня молчит. Молчит и только опускает глаза в пол. Пятый может поклясться, что видел, как в её глазах блестели алмазы-слёзы. Номер Пять встаёт с насиженного места и, спотыкаясь, подходит к Ване, берёт из её рук бокал и ставит его на стол. Он легко касается мягкой ткани свитера, цепляет кончиками пальцев её волосы и опускается рядом. Он неуклюже обхватывает её руками и думает, что только от этого действия его сердце совершает кульбит. Пятый чувствует касание чужой горячей щеки к своей и закрывает глаза, пытаясь полностью впитать в себя этот момент. Он чувствует, как от прикосновений её рук по телу расходится тепло. Ваня перестаёт плакать. Пятый чувствует, что всё сделал правильно. За окном всё так же падает хлопьями снег.