Было (не)достаточно

– Все не так просто. Казалось, эти слова звучали слишком часто в их жизни. Всегда было все не так просто. Не так просто получить помощь в Академии, поэтому нужно было сбежать. Не так просто сообщить о своих видениях призраков, поэтому нужно было справляться самой и понемногу сходить с ума. Не так просто отпустить безнадежную любовь, поэтому нужно было отправиться в Россию и попытаться убить его, а потом попытаться спасти его. Все. Не. Так. Просто. Или же наоборот? Для нее это всегда как раз и было просто, импульсивные решения, принятые в одиночку, влекущие разрушительные последствия. Судя по ее взгляду, устремленному прямо на него, все так и было. – Все именно так просто. Мы с тобой одинаковые, – она давно это признала, он все еще отрицал. – Даже Соня это подтверждает. Мы всегда были одинаковые и сейчас ведем себя одинаково тупо. Предъявляем к себе более высокие требования, чем все остальные. В голове вновь выстраивалась длинная и сложная цепочка суждений для нового витка спора, в который она так успешно его втянула, но звенья где-то затерялись, треснули и потеряли важность на фоне сверхнового. Они с ней одинаковые. И Соня это подтверждает. – Я… Соня? Причем тут Соня? – Она говорит, у нас очень похожие ауры, которые сияют, когда мы рядом. Она говорит, это означает, что ты по-прежнему любишь меня, и мы по-прежнему созвучны, и… – она вздохнула и отвернулась, ища нечто спасительное в виде из окна, а его мир в этот момент сузился до нее, и более не было ничего, что могло завладеть его вниманием. – Ну, не знаю. Не следовало говорить об этом. Нельзя так уж доверять всем этим рассуждениям об ауре, исходящим от полубезумного пользователя магии духа. Когда он успел потерять ее? В какой именно момент все пошло под откос? Когда его обратили, и мир приобрел новые искаженные краски? Когда он держал ее в заложницах, пытался обратить, потом убить? Или все произошло позже, когда они сидели в церкви, где он пытался найти мир, собственными руками разрушая чужой. Ее мир. Любовь уходит. Моя ушла. – Если я допущу, чтобы случившееся остановило меня, – слова буквально ворвались в его сознание, он даже не сразу уловил их суть, – тогда зло восторжествует. Я принесу гораздо больше пользы, если выживу и буду продолжать сражаться и защищать. – Что ты сказала? – в нем вновь зарождалась очередная борьба, она вновь была ее зачинщиком. – Я говорю, что… прощаю себя. Это не значит, что все мгновенно наладится, но это начало. Кто знает? Может, этот взрыв на парковке позволил мне избавиться от некоторой доли тьмы, которую Соня видит в моей ауре. При всем моем скептическом отношении должна признать, что в ее словах есть смысл. Она оказалась права, говоря, что я в критическом состоянии, что для взрыва достаточно крошечной искры. – Она права и еще в отношении кое-чего, – кажется, жизнь часто делят на «до» и «после», в их случае она слишком часто прерывалась подобным образом и начинала новый виток. И сейчас, сделав шаг вперед, он понимал, что позади обветшалые, черные от копоти, сожжённые ею тысячи раз мосты вновь полыхали. – И что это? – Я по-прежнему люблю тебя. Он определенно не был пользователем Духа, но видел, что его слова меняют не только его восприятие мира. До этого несобранный, хватавшийся за любые детали вокруг взгляд ее карих глаз устремился прямо на него, и казалось не было ничего более. Мир остановился, самоуничтожился, оставив после себя белое полотно и этих двоих. – С… каких пор? Действительно, с каких пор он ее любил? С каких пор она перестала ассоциироваться с взбалмошной девчонкой, уничтожающей взрывной волной все вокруг себя, не оставляя в живых ни единую душу. Он не знал ответа. Он четко помнил, как ему удручающе всучили толстую папку личного дела под названием «Розмари Хезевей», где не было пустого места от красных печатей нарушения очередного пункта устава Академии Святого Владимира. В тот миг безукоризненно правильный и принципиальный Дмитрий Беликов возмутился. Как настолько безответственная особа может укрывать в течение двух лет моройскую принцессу и оставаться в живых. Ответ пришел незамедлительно, когда они встретились. Ее яростное желание защищать принцессу перекрывало все недостатки, коих было много. Недисциплинированность, агрессия, бунтарство меркли в свете осознания своего долга. Тогда было достаточно обратить внимание на что-то другое, чтобы не думать о ней. Постепенно безответственная девчонка набиралась ума, конечно же, не без его участия. Обучить ее искусству стража, дисциплине стало его главной целью. Огромный труд, без сомнения. Особенно, когда эта девчонка собственноручно все рушит, выстраивает препятствия и всячески мешает на пути освобождения от их общего концлагеря. Что, нравится? Они стояли в комнате отдыха друг напротив друга. Он разгневанный, осуждающий ее легкомысленное поведение, и она – вызывающая, наглая и определенно дерзкая. Внутренний голос, который так часто читал мудрости Дмитрию, поддерживал его в решении вышвырнуть за шкирку Джесси Зеклоса. Развлекаться с моройскими парнями определенно не входило в список действий будущего стража. Но где-то в глубине сознания что-то вспыхнуло, и это не относилось к долгу и морали, это относилось к ней, стоящей напротив в одном лифчике и джинсах. Тогда было достаточно отвести взгляд, чтобы искра исчезла. И где-то среди их каждодневных тренировок, словесных перепалок, его нравоучений затерялось влечение. Впервые оно дало о себе знать, когда он пригвоздил ее к полу в момент ее очередной попытки одолеть его. Она тяжело дышала, сдувала с лица прилипшие локоны волос, а он замер, будто картинка перед глазами поменялась и перед ним была не малолетняя девчонка, а женщина. С нежными очертаниями лица, темными карими глазами, смотревшими на него в упор, пухлыми губами, тяжело выпускающими клубки воздуха. Тогда было достаточно тряхнуть головой, чтобы снять наваждение. Ты хочешь показать мне еще какой-то прием? Или произнести нелепую фразу. Извечный самоконтроль давал свои результаты, он смог убедить ее, что она не интересует его в этом смысле, эта мысль настолько прочно засела в его голове, что он и сам в нее поверил, и ничто не могло его разуверить. Ни ее обнаженное тело. Ни ее прикосновения. Ни ее шепот его имени. Ни ее поцелуи. Ни его извечная бессонница после той ночи и пульсирующие в голове воспоминания, настолько ясные, что закрыв глаза, он вновь ощущал ее поцелуй на своих губах, ее кожу под кончиками пальцев. Нет, она определенно не интересовала его в этом смысле. Тогда было достаточно настежь открыть окна и вдохнуть свежий воздух, чтобы мысли растворились в потоке бессонной ночи. Всего на минуту. И пока он вел борьбу с внутренними демонами, уверенный в вот-вот наступающей победе, к физическому пришло влечение духовное. Обезумевшая, истерзанная, отчаявшаяся она стояла перед ним, вцепившись в тупой клинок, защищая своего друга. Слишком рано она узнала чувство потери, и когда ее душа разрывалась от этого всепоглощающего чувства, его душа следовала этому примеру. И все, что он хотел, это защитить ее, и все, что он мог, это увести ее оттуда. Прижимая ее к себе, успокаивая, говоря полную нелепицу о том, что будет хорошо, он убеждал себя, что его ощущения определены лишь состраданием и сочувствием, но внутренний голос противно шептал, что он привязывается к ней. С каждым его вздохом, она все сильнее стягивала путы вокруг него, не отпуская. С каждым ее вздохом, он все слабее сопротивлялся этому. И тогда было достаточно просто быть рядом, постоянно одергивая себя, говоря «нельзя». Нам нельзя. Было ли что-то более бессмысленное в его жизни, чем постоянное возведение стен между ними? Было ли что-то более осмысленное в ее жизни, чем постоянное разрушение стен между ними? Ее средства борьбы были весьма действенны. Она понимала его, находила потаенные смыслы, причинно-следственные связи в его поведении, все шире и шире раскрывая его душу для себя, и в определенный момент она, наконец-таки, достигла точки невозврата, и он собственными руками разрушил свое творение. Стены рухнули. Тела сплелись. И больше не было ничего значимого кроме нее, он ловил каждый ее вздох, сказанное ею слово, неуверенное прикосновение. Она считала его Богом, но тогда он был готов поклоняться ей. И тогда было достаточно поцеловать ее, чтобы убедить себя: его долг «защищать» по-прежнему на первом месте. Но кого? Я не позволю ничему случиться с тобой. Но он позволил. Его обращение в стригоя, казалось, наконец разорвет эту порочную связь, вернет ее жизнь в правильное русло через боль, агонию и принятие бесповоротности ситуации. Но для нее не было ничего невозможного. И пока его искаженный ум рисовал яркие картины их совместных убийств, приправленных извращенным чувством похоти, она искала способ если не вернуть его душу обратно, то освободить ее. И, к сожалению, вышло первое. Пелена с глаз спала, весь мир разбился вдребезги, а в душе не было места ни для чего кроме чувства вины перед теми, кого он убил, кого истязал. Перед ней. И больше в ней он не видел женщину, которую когда-то желал, которую заслуживал. Он не имел права любить ее. И ничто в мире не могло изменить это. Любовь уходит. Моя ушла. И тогда было достаточно почаще себе это повторять, чтобы вновь увериться – она не интересует его в этом смысле. И вот она стоит перед ним. Взгляд ее темных глаз устремлен на него в упор, губы поджаты в волнении, вздох застрял в груди в ожидании. Она вновь была той сумасбродной девчонкой, закатывающей глаза на его мудрости стража. Она вновь была наивной девушкой, доверяющей каждому его слову. Она вновь была прекрасной женщиной, любившей его. Вновь настолько прекрасной, что это причиняло ему боль. Нет, с первого упоминания ее имени, с первого взгляда на нее, с первого прикосновения к ней было недостаточно. Его действий никогда не будет достаточно, чтобы закончить это. Он больше и не будет пытаться. И если он любил ее, то не с первого упоминания, взгляда или прикосновения. Он просто любил ее. – С… всегда.