погром

      сережа разумовский с ума сходит. он долго смотрит в зеркало, плачет, потом кричит и разбивает. из осколков на него желтыми зенками сверкает другой он. у другого чёрные перья по всему телу и четкое осознание желаемого в глазах. другой мерзко скребет когтями стекло и ломает губы в кривую. другой уверен в своих силах, в своей победе.       олег волков умер.       погиб в сирии год назад. его нет. довоевался. остался только сергей разумовский.

сергей разумовский в роли сергея разумовского.

сергей разумовский в роли сережи.

сергей разумовский в роли птицы.

сергей разумовский в роли олега волкова.

      погорелый театр одного актера, но какая талантливая игра.       сереже шуруповерт вкручивается в глазницы, набатом стучит в висках и мокрота с соплями першит в горле. роговицу жжет от соли. желание всадить осколок левее, чуть ниже ключицы, ощущается практически на физическом уровне. вырезать все лишнее, раздавить в скрюченных пальцах и предать очищающему огню.       сережа не знает, что ему делать. он не хочет умирать, но он хочет, чтобы тот другой умер.       умер и вернул олежу назад.       чтобы было как раньше. чтобы одна сигарета на двоих. чтобы кипяченная вода с привкусом кофе в сколотой общажной кружке. чтобы первый бокал шампанского искрами перед глазами. чтобы ворованные жвачки по рублю в карманы сунуть и бежать. чтобы дуть на содранные коленки и рисовать звездочки вокруг ранок.       сереже больно. чёрные крылья ломают грудину, протыкают рёбрами легкие, разрывают сердечные клапаны один за другим. так больно, что кажется будто взаправду.       если бы только олежа был здесь       истерика переполняет, но не выходит за края. сережа пытается удержать хоть крохи контроля. запереть бурю в сетке царапин на предплечьях, спрятать вой в тихом скулеже.       кожа расходится под остротой стекла удивительно плавно, как подтаявшее масло под столовым ножом. красные бутоны набухают на свежих порезах. пачкают голубые прожилки запястий и срываются уродливыми кляксами на белизну плитки.       другой смеётся. его смех вибрирует в барабанных перепонках, сводит желудок и поднимает желчь вверх по пищеводу. колени не выдерживают веса и подкашиваются.       сережа извергает терпко-горькую жижу в унитаз. блюет долго, подчистую. пока изломанное тело не начинает трясти от фантомных спазмов. сплевывает, утирает губы тыльной стороной ладони.       слёзы затекают в нос, щиплют истерзанные губы.       олежи больше нет.       олег волков погиб в сирии год назад.       отвоевался       все обрывается резко. холод кафеля обжигает и отрезвляет. дыхание замедляется. эмоции выключаются, словно кто-то выдернул шнур питания из розетки. остаётся тянущая пустота и горечь на корне языка.       сережа поджимает колени и обнимает себя руками. стеклянная крошка впивается в голую кожу. боль все ещё не осознается и плавает где-то на периферии. белый свет люминесцентных ламп сыпет песок в глаза. воздух со свистом выходит из целых легких, нарушает глухую тишину квартиры.       сережа трёт опухшие веки ладонями, размазывает кровь по лицу. иссечённые пальцы саднит. красные разводы на полу стелются выстиранными полотнами октябрьской революции.       олег волков – мертв. сергей разумовский – жив.       мир запускается вновь. возвращается чувствительность кожи. в нос ударяет едкий запах. усталость мраморной плитой укрывает плечи, придавливая к земле. хочется растянуться во весь рост и уснуть. забыться тревожно-сладким сном. еще раз увидеть, прикоснуться, почувствовать. почувствовать что-то кроме сосущей тяжести под ложечкой.       у сергея разумовского есть цель. есть путь. есть миссия. есть причина к существованию. он сможет выжечь всю заразу до тла.       сергей смывает в унитазе. одергивает шторку в душевой и настраивает воду. пар заполняет комнату, замыливает отражение в битом стекле. не успевший нагреться чугун контрастирует с раскаленной прозрачной лавой, облизывающей стылые ступни.       завтра гувернантка замоет погром в ванной. сегодня сергей замоет погром в душе́.       спать он ляжет в кровати.