A kiss, sweet Mother

— Умри, умри, умри! Вколачивает клинок в тело с таким отчаянием, будто бы это плоть её врага. Жалеет, что ей не хватает сил воткнуть лезвие в сердце тому, кто убил её сына; рыдает, кричит, терзая в агонии обезумевшего рассудка бездыханное тельце так, как однажды сделала это сама Мать Ночи. Воистину, как же она не осознала раньше? Она ведь слышала эти кровавые легенды о возлюбленной самого Падомая-Ситиса! Заплаканные глаза смотрят в ночное небо. Матушка, милая, милая Матушка! Услышь мои молитвы! Уж не тебе ли, Нечестивой Матроне, той, что даровала Отцу Ужаса пятерых детей, понять меня?.. Она не знает молитв. Не знает, как говорить с Пустотой. Но сердце знает, что если воззвать к Ней, то Она услышит и дарует свою тёмную милость. — Милосердная Матушка, пошли мне своё дитя... Свет свечей отражается в смазанном соком паслёна лезвии. Именно так она бы хотела убить того, кто лишил её единственной радости в жизни — да! да! да! вонзить клинок по самую рукоять в брюхо и смотреть, как подлец мучительно _дохнет_ от сжигающего его изнутри яда. Труп десятилетнего ребёнка — что чучело в глазах жаждущей мести матери. Малыш давно не дышит и, наверное, не знает о том, что делают с его бездыханным телом; а если и знает — то, наверное, простит её отчаянье. Простит же?.. Слова застывают на губах, как запёкшаяся кровь на груди у покойника. — Милосердная Матушка, пошли мне своё дитя, — шепчет после секундного замешательства, задыхаясь от собственной беспомощной злобы, — ибо грехи недостойных... должны быть омыты в крови и страхе. Страх и кровь — расплата за жизнь единственного мальчика. Страх и кровь — только ими можно искупить совершённые злодеяния. И Матрона слышит её. Она чувствует её боль, понимает её так, как только мать способна понять другую мать. И Она плачет вместе с ней, и из остекленевших глаз покойника льются кровавые слёзы. Молитва, полная гнева и бессильного отчаяния, звенит эхом по всей Пустоте и становится эпиграфом к последней главе жизни того, кого Отец Ужаса с этих пор намерен забрать в свои владения. Обряд, совершённый обезумевшей от горя матерью, станет вскоре ведом всему Тамриэлю, ибо расскажет о нём Мать Ночи всем нуждающимся в милосердии Падомая — расскажет в книгах, которые будут прятать подальше от чужих глаз, дабы не знал никто о преисполняющей сердца жестокости. Совсем скоро об этом ритуале люди и меры будут говорить как о "Чёрном таинстве" — и бояться, чтобы при свечах не прозвучало их имя. Кости и плоть, истерзанные ножом — лишь символическое изображение смерти в одной из множества её ипостасей. То, кому принадлежали останки при жизни, столь же неважно для Нечестивой Матроны, как и имена, и расы тех, кому предстоит отправиться в Пустоту, ибо здесь, во всеобъемлющем мраке, не имеют они никакого значения. Важны они лишь там, в мире смертных — нужны, чтобы найти жертву, а потом раствориться в забвении вместе с последним её вздохом. В доме, несмотря на костёр в очаге, холодеет, и огоньки свечей начинают подрагивать. Среди пляшущих на стенах теней лишь одна не движется — смотрит внимательно на сгорбившуюся над мёртвым мальчиком женскую фигуру с кинжалом в замёрзших пальцах. — Мать Ночи услышала твои молитвы, заблудшая душа. Назови имя.