Под Гединейтом мы развязали войну

      Пьют, пляшут, поют. Под Гединейтом жгут костры, опасно высокие и большие, жуют поданные друидами грибочки, выдержанные в масле со специями - лежат у корней, в траве, на теплых камнях, смеются, хоть ничего смешного и не было сказано. Харальд смотрит. Восседает на троне, как примостившийся на скале ястреб - поседевшие волосы уложены, умащены, в них полно вороновых перьев для мудрости, блестят мелкие бусины и кольца, давит на виски массивный венец из темного железа. Король островов, неудержимый и свирепый Ан Крайт. Харальд смотрит. И Скьёрдаль смотрит в ответ.       - Он не станет хорошим правителем. Как бы всех ни задабривал.       Хиркья, дочь, рядом с ним замирает настороженно - у неё красота матери, но хватка и взгляд отцовский, нрав упрямый, кровь горячая. Хромой отправил в Каэр Мюр людей с предложением о браке. Посланцев Скьёрдаль казнил.       - Ты знал, отец? Что так будет?       Знал ли он? Что уж там, большого ума на это не нужно. Радуется вечный пьяница Халлвард Димун - за верность ему отдадут надел земли на Ард Скеллиге, ближе к лесу, чтобы строил больше драккаров. Толпятся в стороне ото всех Тиршахи - как всегда медлят, но пьют поболее других. Тордоррохи и Хеймаи, накормленные обещаниями, поднимают рога за род Ан Крайтов.       - Помни, дочь моя - под священным дубом кровь не льют, зато сулят много.       Этот хромой, калека... И вдруг разом завладел всем.       Несправедливо. Нечестно.       Харальд смотрит на него и догадывается - об убитых посланцах, о набегах на Раннвейг, о подпиленных гниющих деревьях в рощах. Войны доселе не искал. Один раз учудил даже - бросил, словно подачку, предложение поделить шахты с серебром три к двум, потому как у него, Ан Крайта, больше людей работает и добыча идёт быстрее, а ему, Друммонду, серебро на что? Не он ведь король Скеллиге, не ему носить корону.       Он сидит в своих красных как кровь одеждах и немая радость его звучит куда громче, чем любой крик. Смотри, говорит он, и бойся. Проси пощады сейчас. Проси прощения за свои оскорбления.       Напрасно. Что Харальду нужнее всего - так это чужие страдания.       - Ты ведь не отдашь меня ему ради серебра? - спрашивает вдруг Хиркья, хватает его за локоть, стискивает, трясёт слабо. - Не отдашь, отец?       Люди продают дочерей и за меньшее. Обмениваются, сбагривают, сводят, как жеребцов и племенных кобыл. Что же это тогда за род, что за семья, если мешается с кем попало ради богатства? Семья, в которой умерла гордость. Мы Друммонды, думает он, а не трусливые Броквары или Тордоррохи, что лижут победителям зад.       - Не отдам, дочь моя.       Обещание скреплено сильной отцовской рукой.       Они в гуще врагов. Медведь Тиршахов, гарпуны Димунов угрожающе глядят со щитов, король приглашает воинов к накрытым столам небрежным жестом. Жрицы Фрейи читают молитвы, собравшись в круг, и Скьёрдаль видит их тревогу - они, видно, тоже чувствуют разлившуюся в воздухе, словно терпкий запах мёда, вражду. Под Гединейтом празднуют и смеются, но всё столь зыбко, столь изменчиво, а под каждым плащом чудится припасенный для неугодных топор. Он слышит рога и думает - нет, не в честь короля они заводят свою звучную песнь. Это сигнал. Вот-вот ощетинятся гости копьями, сомкнут кольцо из щитов вокруг них и сломят, раздавят, наколют на острия. Ударят в спину, подло, как им всегда было по нраву. У Скьёрдаля Друммонда своя честь - на набег он отвечает набегом, на кражу - кражей, на предательство - предательством. Лишь так, никак иначе.       Тиргви Тиршах в окружении топорников проходит мимо. Глаза у него какие-то неподвижные, совсем нечитаемые. Синие и пустые.       - Что это с ним? - спрашивает Хиркья. Любопытна, как в детстве.       Скьёрдаль не знает и не хочет знать.       - Когда закончат обряд, бери людей и скачи в Каэр Мюр. Как можно скорей.       - Но...       Харальд смотрит с возвышения, подперев щеку. Ему не по нраву, что они отошли от дуба, что не славят, не льстят, не несут подношений. Не по нраву, что уж как неделю не едут назад послы, не несут желанного согласия на брак с Хиркьей. Не быть его дочери женой для хромого безумца.       А может, и про послов он уже догадался и теперь кипит от ярости, но ждёт - вдруг раскаются, вдруг одумаются, присмиреют. Только с ним даже о достойной смерти грезить бессмысленно.       - Скачи, Хиркья.       Друиды еще поддерживают огонь в огромных кострах, а когда перестанут - каждый ярл склонит голову и скажет добрые слова новому владыке. На том кончатся ритуалы, возрадуется Хеймдалль принесенной жертве и быть Харальду королём пожизненно.       У дочери под расшитой тканью прячутся стальные звенья. Он смотрит на неё с тенью удивления.       Она задирает ему рукав. И там кольчуга.       - Не поеду, - говорит, прищурившись. Отводит в сторону полу отороченного мехом плаща - под ним, на поясе, висит длинный меч.       И десять здоровых сыновей не заменят Хиркью.       - Будь по-твоему,- отвечает Скьёрдаль негромко. - Но за спинами мужчин потом не прячься.       Стягов с черными кораблями на красном фоне слишком много. И неизменно подле них, словно насмехаясь над давним договором, полощутся на ветру знамена Тиршахов. Окружены, зажаты, некуда деваться.       Снова трубят рога, люди поднимаются на холм и в полумраке угасающего пламени Тиргви Тиршах становится Харальду по правую руку, и топорники плотной стеной окружают помост. Словно союзники. Затихают голоса, жрицы молятся одними губами и друиды в мшисто-зеленых одеждах собираются под кронами Гединейта.       - Кто же хочет первым дать клятву верности новому конунгу?       Тордоррохи желают богатств, несут Харальду в дар меч и щит из лучшей кузницы на островах. Кланы тащат к ногам Хромого звериные меха, золотые кубки, бочки столетнего мёду, лук, украшенный серебром, плащ из волчьих шкур. Даров много. Столько, сколько не получал еще ни один король. Приносят обеты, положив ладонь на браслет или окропив её кровью. Мы верны тебе, говорят, до твоей смерти.       Секундным, постыдным страхом жжёт сердце, но дочь рядом, держит за руку. Его же хваткой словно бы отрезвляет.       - Отец.       Уходят сомнения. Гордо поднимает ярл Скьёрдаль голову, встречается взглядом с Хромым.       - Что же за дар припас клан Друммондов? - скалит тот зубы. - Уж не прекраснейшую ли из всех дев?       Хиркья крепче сжимает ему пальцы. Ворон, примостившийся на спинке деревянного трона, приоткрывает клюв. В его глазах-бусинах - бездна. Лишь секунда дана ярлу для того, чтобы решиться.       - Ни за что не преклонюсь перед тобой, калека, - цедит он.       Словами этими, под священным дубом, он развязывает войну.