Часть 1
7 мая 2021 г., 00:37
Сейчас раннее утро, время, когда тротуары ещё не засорены пешеходами, и когда можно позволить себе полностью отключиться во время пробежки, с которой Баки только что вернулся. В нехарактерно авантюрном ему порыве, он немного изменил свой маршрут: сделал крюк вокруг стройки, что было плохим решением — он до сих пор чувствует запах асфальта, выхлопных газов и затхлого сигаретного дыма.
Он раздраженно выдыхает, когда закрывает за собой главную дверь дома. Воздух влажный, дует сильный ветер, а небо пестрит серым цветом. Сегодня будет плохой день. С отдаленной горечью он понимает, что скучает по Луизиане — по её синим волнам, танцующими вместе с солнечным светом, по пустой болтовне и по семье Сэма. Нью-Йорк подходит Баки больше — холодный город, который проглотит тебя, если ты не будешь двигаться, — но Луизиана… в скором времени он нанесёт небольшой визит, решает он.
Он бросает последний долгий взгляд через плечо, наблюдая, как такси зигзагами объезжает велосипедиста, который кричит в след серию неясных ругательств (Баки смутно различает слова «хуесос» и «мудила»). Он вздыхает и направляется внутрь, мысленно готовясь к очередному охрененно продуктивному дню. Может быть, для разнообразия он подрочит в своей кровати (в той, в которой он действительно начал спать), а не в душе — привнесёт немного новых красок в свою жизнь, так сказать.
К тому времени, как он добрался до своей квартиры и начал поворачивать ключ в замке, он уже смирился с унылостью этого дня. Правда, вместо того, чтобы открыть дверь, он её закрывает; может быть, несколько лет назад, в Бухаресте, от этого в его голове и зазвенел бы тревожный звоночек, но не сейчас. Сейчас он лишь морщится, утешая себя тем, что у него мало ценного дерьма, которое можно стащить.
Он с любопытством приоткрывает дверь, желая увидеть причинённый ущерб, но вместо пропавшего телевизора или перевёрнутой мебели он находит кое-что бесконечно более пугающее. Гельмут Земо, облокотившийся о его кухонную столешницу, с карандашом в руках разгадывает гребаный кроссворд, который Баки отложил для себя. Вместо синей тюремной формы Рафта или его роскошного пальто с мехом на нём обычная, неброская одежда: хлопковый чёрный пиджак, накинутый поверх рубашки. Этот его вид напоминает Баки о Берлине, когда Земо притворялся его психологом, и этого воспоминания достаточно, чтобы послать всплеск раскалённого добела гнева по его позвоночнику.
Он захлопывает за собой дверь, и прежде чем его мозг успевает среагировать, он уже двигается — бросается вперёд, отталкивая Земо назад. Карандаш падает на пол и становится жертвой ботинка Баки; он толкает Земо к стене, выбивая из того воздух. Земо моргает, смотря на него, открывает рот в попытке втянуть в себя кислород, в его глазах читается замешательство. Он дезориентирован, но он солдат, профессиональный убийца, и мышечная память делает своё дело: Земо напрягается, вставая в форму: балансирует на пальцах, прижимая локти к телу. Баки впечатывает его в стену прежде, чем он успевает что-либо предпринять, и искусственной рукой хватает его за горло.
— Какого хуя ты здесь делаешь? — сплевывает Баки.
Глаза Земо блестят, пока яркая, инстинктивная волна страха борется с холодной, интеллектуальной оценкой ситуации, которую он возвёл в гребаный ранг искусства. Типичный Земо. Он делает глубокий вдох — как может, с рукой Баки, всё ещё сжимающей его горло — и заметно расслабляется. Страх не полностью пропадает, но его лицо разглаживается, а губы кривятся в усмешке. Благодаря своему длительному пребыванию в качестве наемного убийцы ГИДРЫ, Баки теперь является кем-то вроде знатока по удушению людей. За всю его широкую практику совершенствования этой дисциплины, он не уверен, что хоть кто-нибудь выглядел таким надменным, пока его горло сжимали металлические пальцы.
Баки растягивает губы в попытке улыбнуться, но чувствует он себя каким-то диким зверем, оскалившим зубы. Пульс оглушительно и неумолимо стучит у него в ушах, его сердце колотится, а кровь кипит, словно в его груди и венах пламя, сжигающее его изнутри. Земо всегда, даже без умысла, знал, как заставить Баки почувствовать себя таким одичалым — бешеным зверем, пригодным только для суровых русских зим и вырывания глоток. Он лихорадочно думает о том, как называли его в Ваканде: «Белый Волк». Что за ебаная шутка. Как будто бы в нём имеется хоть что-то от этого благородства, от этой тихой уверенности. Он чертовый беспородный пёс, выведенный из ублюдочной комбинации промывания мозгов Советской ГИДРЫ, нацистской инженерии и американской военной подготовки — только наполовину приручённый и ни на что не годный без поводка, без хозяина, без ебаного куратора, который будет гладить его по волосам, натравливать его на очередную жертву и хвалить его, когда он будет возвращаться с кровавыми руками.
И кто для него Земо? Жертва? Куратор? Он готов поспорить, кем Земо предпочтёт быть.
(Он ненавидит, что он вообще об этом думает, что его мозг до сих пор пытается поместить каждого в одну из категорий. Этих категорий мало, и они не подходят под реалии жизни, но это всё, что у него есть. Враги. Союзники. Хозяева).
Он резко отпускает Земо, и тот потирает свою шею, черты его лица смягчаются.
— Возможно, я был слишком оптимистично настроен, — начинает он, слегка кашляя, — предположив, что мы расстались на хорошей ноте.
Из Баки вырывается короткий смешок.
— Это ты называешь хорошей нотой, Земо? То, что мы решили не убивать друг друга?
Земо пожимает плечами.
— Как я и сказал, был слишком оптимистично настроен.
— Просто блестяще, — сухо отвечает Баки. — Какого хуя ты делаешь в моей квартире? — он старается говорить ровно, добавляя в свои слова ледяные нотки и превращая свой вопрос в жесткое требование ответа.
Земо наклоняет голову, обнажая часть своей шеи.
— Возможно, я просто соскучился.
— Да? — Баки шипит и делает шаг вперёд, снова притесняя его к стене. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо тут, Земо? — он впивается пальцами в пиджак Земо, грубо его дергая. — И это всё? Ты проделал такой путь только для того, чтобы я засунул в тебя свой член? Не представляешь, как я, блять, рад.
Баки почти ощущает стыд за самого себя, когда последние слова соскальзывают с его языка — это не обычный его стиль, и он определенно точно не сказал бы ничего подобного никому, кроме полковника Гельмута, мать его, Земо.
Земо немного сдвигается, толкаясь бёдрами вперёд в не то чтобы приглашающем жесте, но определенно непристойном. В его темных глазах вспыхивает вызов.
— Прошу.
Баки не знает, серьёзен ли Земо, или он просто пытается вывести Баки на чистую воду, но он не собирается рисковать, чтобы выяснить это. Вместо этого он отходит, падая на диван. Из-за шершавого материала подушек их нельзя даже отдаленно назвать комфортными, но он всё равно позволяет себе в них утонуть. Он так, блять, устал.
Затылок покалывает, и он буквально может чувствовать прожигающий дыры взгляд Земо на себе. Тот молчит, лишь смотрит на Баки в своей жуткой манере, и после очередного некомфортно отрезка времени он подходит к дивану и устраивается рядом с Баки так близко, что теперь их бедра находятся в опасной близости.
— Тебе нравится вторгаться в личное пространство людей, или это я такой особенный? — кисло спрашивает Баки.
Земо лишь приподнимает бровь в вежливом веселье. Проигнорировав этот вопрос, он решает ответить на один из предыдущих, заданных ему Баки.
— Твой домовладелец любезно впустил меня. По правде говоря, он даже не спросил моего имени. Слабенькая охрана. Я бы порекомендовал тебе сменить место жительства.
— Джозеф — мудила, — бурчит Баки. — Он, вероятно, надеялся, что ты ростовщик. Не думаю, что я ему нравлюсь, — он бросает взгляд на Земо. — И прекрати увиливать от моих вопросов. Мне всё равно, как ты пробрался в мою квартиру, но каким, блять, образом, ты из Рафта добрался до Бруклина?
Баки взглядом инстинктивно стреляет в сторону двери и окон, словно Генерал Росс вот-вот объявится, чтобы забрать своего своенравного заключённого.
— Я не хочу быть соучастником в сокрытии беглеца, — не во второй раз, по крайней мере.
— Не беспокойся, — отвечает Земо таким насмешливым тоном, чтобы быть хотя бы отдаленно успокаивающим. — Я не позволю этому случиться.
Земо предпринимает нерешительную попытку скрыть свою усмешку, играя с манжетой рукава. Его костяшки, впервые обращает внимание Баки, покрыты старыми белыми шрамами — и от этого напоминания о прошлом Земо, о его способности быть жестким, по его телу распространяется нежелательная горячая волна.
— К тому же, — легко продолжает Земо, — возможно, я и не сбегал. Может быть, мне разрешили уйти. Такие люди, как Генерал Росс, знают цену активу, который находится в их непосредственном распоряжении.
Баки закатывает глаза.
— Да? Может, мне стоит ему позвонить. Проверить правдивость твоих слов.
Выражение лица Земо не меняется.
— Если хочешь.
Похоже, пребывание Земо в Рафте не сделало его менее раздражающим. Баки резко выдыхает и проводит рукой по волосам. Дергает себя за короткую прядку (иногда он скучает по их длине), стараясь отстрочить надвигающуюся головную боль. Ему нужно пиво. Не то чтобы он мог опьянеть, только если не будет пить самогон ведрами, но… ему нужно чертово пиво.
Он встаёт с дивана, подходит к холодильнику и с силой дергает за ручку. Достаёт пиво, откручивает крышку металлической рукой, а затем с покорным вздохом берёт вторую бутылку.
Он бросает взгляд на Земо и дергает в сторону подбородком в универсальном иди сюда жесте. Нужно отдать должное, Земо поднимается с дивана без возражений; он с энтузиазмом подпрыгивает и присоединяется к нему, принимая оливковую ветвь с такой мягкой и ласковой улыбкой, от которой мысли Баки на миг затуманиваются, как если бы он уже был бы подвыпившим. Он сжимает рукой холодную бутылку и делает глоток, позволяя терпкому, знакомому вкусу осесть у него на языке.
Земо повторяет за ним, но в более чувственной манере: оборачивает губы вокруг горлышка, ловя взгляд Баки, когда наклоняет голову, чтобы сделать глоток. От этого в сознании Баки всплывает воспоминание о Земо на коленях, жадно и умело заглатывающего член Баки… Баки сильнее сжимает бутылку, пытаясь не думать о штанах, внезапно ставших ему тесными.
Он прочищает горло, пытаясь завести обычную светскую беседу.
— И как тебе в Рафте?
Земо отрывает губы от горлышка бутылки с влажным, вульгарным звуком.
— Как мило с твоей стороны спросить об этом. Беспокоишься о моём состоянии? — его глаза насмешливо искрятся. — Скучно. Хорошо вновь оказаться на свободе, — он делает ещё один, в этот раз нормальный, глоток, а затем сжимает губы. — Хотелось бы мне быть здесь только ради своего удовольствия, а не по делу.
— Серьезно? — спрашивает Баки. А затем, поскольку он идиот и мазохист, а вся кровь из его головы перекачалась в член, добавляет, — Ты бы предпочёл взять меня на ночь в город?
— Да, — легко отвечает Земо. Он так чертовски бесстыдно говорит о тех вещах, которые хочет сделать, что Баки почти что чувствует зависть. — Нью-Йорк — замечательный город. Я бы хотел пригласить тебя на свидание — посмотреть шоу, посетить несколько баров, сходить в музей или два.
Мысленная картинка почти что приятна — хотя, вероятно, всё дело в том, что последнее официальное свидание Баки закончилось тем, что чувство вины пересилило, и он сбежал прежде, чем они смогли перейти к чему-то более интимному, чем затянувшийся зрительный контакт. В 1940-х он считал себя достаточно обходительным — у него такое чувство, что Джеймс Бьюкенен Барнс, до мозгонасилия ГИДРЫ, сошёлся бы с Земо на ура. Как бы там ни было, нынешняя версия Баки Барнса, после мозгонасилия ГИДРЫ, отводит взгляд, хмуро уставившись в свой напиток.
— Джеймс, — произносит Земо, тем самым выводя Баки из задумчивости. — Боюсь, что причина, по которой я здесь, заключается не только в этих голубых глазах.
Он ставит своё пиво, почти что нетронутое, на столешницу, рядом с наполовину решённым кроссвордом. Его глаза сужаются, фиксируясь на Баки, чтобы не пропустить его реакции, когда он продолжает:
— ГИДРА активна.
У Баки такое чувство, словно из него разом выбили весь воздух, словно железная нога Железного Человека заехала ему прямо по яйцам. Он смотрит на Земо, надеясь на то, что каким-то образом, он его неправильно понял.
— ГИДРА мертва.
Улыбка Земо тонкая и бледная.
— Отрежь одну голову… — он замолкает. — Полагаю, ты знаешь продолжение, — он хмурится. — Ходят слухи о новой ячейке, действующей в Северной Америке. Ты знаком с Джеком Роллинсом?
— Человек Рамлоу, — глухо отвечает Баки. — Да. Он во главе?
Земо пожимает плечами.
— Похоже на то.
Баки подносит бутылку к губам и залпом допивает напиток, как если бы это могло изменить состояние, в котором он сейчас пребывает.
— У него карьерный рост, — наконец произносит он, когда заканчивает, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Раньше он был простой сучкой Пирса и Рамлоу.
Чья бы корова мычала. Зимний Солдат был самой величайшей сучкой за всю историю ГИДРЫ.
Земо ничего на это не отвечает, вероятно, думая о том же. Баки чувствует облегчение от того, что тот, по крайней мере, не назвал его откровенным лицемером.
— Ячейка всё ещё мала. Пока до конца не окрепла. Точечного удара должно быть достаточно, чтобы дестабилизировать её, — он смотрит на Баки. — Если ты заинтересован.
Нет нужды думать дважды.
— Я в деле.
Земо удерживает его взгляд.
— Ты не бился против ГИДРЫ напрямую с тех самых пор, как вырвался, — произносит он. — Ты готов снова встретиться с ними лицом к лицу?
— Не пытайся анализировать меня, — огрызается Баки. — У меня осталось мало приятных воспоминаний с тех времён, когда ты изображал из себя моего психолога.
— Я просто поинтересовался, — ровно отвечает Земо, и в его голосе почти что не слышно раскаяния. — Это был простой вопрос, а не приказ.
Забавно, думает Баки. Он не заметил никакой разницы.
Рот Земо недовольно кривится от его молчания.
— Если ты уверен.
— Я уверен, — коротко отвечает Баки. — Всё в порядке, — он хватает незаконченный напиток Земо и жадно присасывается к бутылке. — Но проясним одну вещь: я не буду исполнять роль твоего телохранителя. Это не Берлин и Мадрипур, ясно? Если мы работаем, то мы, блять, работаем сообща.
В глазах Земо мелькает раздражение, но он сохраняет нейтральный тон, наклоняя голову.
— Разумеется.
Это не очень воодушевленное согласие, но Баки не в настроении, чтобы настаивать.
— С чего мы начнём?
Земо улыбается.
— У Роллинса есть его давний сообщник, залёгший на дно в Айове. Мы могли бы начать с этого, если ты не возражаешь, — его глаза озаряются. — У тебя есть машина?
***
— Так значит, — начинает Земо, пристёгиваясь и окидывая машину пренебрежительно-веселым взглядом, — она на самом деле может ехать по шоссе или двигатель выходит из строя, когда стрелка переваливает за 60? Баки закатывает глаза, заводя машину. — Ни слова, Земо. Земо поднимает руки в притворном поражении. — Не пойми меня неправильно, Джеймс. Мне нравится машина. Всегда приятно видеть историческую реликвию в хорошем состоянии, — он делает паузу, давая Баки время выехать с парковочного места, прежде чем продолжить, — Скажи мне, где ты её нашёл? Ты ограбил музей или заполучил её более честным путём? Баки морщится. — Ты всегда можешь найти другую машину, если эта тебя не устраивает. — Нет, нет, — тут же отвечает Земо. — Мне она нравится. Честно. Баки слышит ухмылку в голосе Земо и раздражённо выдыхает, уже жалея об этой опрометчивой затее. В кои-то веки стоило бы подумать своей головой, а не одними определенными частями тела. Он всё ещё может отказаться… повернуть назад, взаправду позвонить Россу или Сэму… Вместо этого он жмёт на педаль газа — похуй, почему бы не довести дело до точки невозврата.***
Они где-то в Пенсильвании, на особенно пустынной дороге, когда Земо спрашивает его о Уокере. — Я слышал, что он принимал участие в твоей последней стычке с Карли, — говорит Земо тоном человека, который изо всех старается звучать небрежно. — Ревнуешь? — импульсивно выпаливает Баки и тут же жалеет об этом. Земо усмехается. — Не будь смешным. — Ну и замечательно, — бормочет Баки. — Он явно не в моём вкусе, — он ухмыляется. — К тому же, Уокер далеко не самый тупой, но ему стоит молиться на здоровье того человека. Он говорит неуклюже и запинается на словах, к тому же это объективно плохая шутка, но Земо смеётся — на самом деле смеётся, самым настоящим глубоким смехом. Это не похоже на его обычные покровительственные усмешки — этот звук богат, мелодичен и по-странному привлекателен, и Баки ничего не может с собой поделать — он усмехается в ответ, окунаясь в эту тёплую подержанную атмосферу радости. — Смешно, — произносит Земо, когда успокаивается. Он расслабляется, устраиваясь поудобнее на своём сиденье, и открывает окно. Ветер проникает внутрь, развевая его волосы, и Баки сглатывает, потому что в его предательском рту становится сухо. Он заставляет себя вновь устремить взгляд на дорогу, сосредотачиваясь на бесконечных просторах колышущейся пшеницы и на серой полосе дороги, идущей сквозь пустые равнины. — Не очень, — говорит ему Баки, потому что думает, что нечестно позволять кому-то ошибочно предполагать, что у него посредственное чувство юмора. — Кажется, одиночная камера занизила твои стандарты, приятель. Он не поворачивает головы, чтобы удостовериться, но он практически может чувствовать, как Земо легко пожимает плечами. — Как скажешь. Честно говоря, это приятный сюрприз. Ты всегда казался таким… — он замолкает, и теперь Баки смотрит на него — отрывает взгляд от дороги, чтобы сердито припечатать его к месту. — Каким? — Хмурым, — наконец отвечает Земо. — Я не хотел тебя задеть. — Я не хмурый, — Баки недовольно сводит брови, а затем резко выпаливает, — Похоже, что ты знаешь меня не так хорошо, как думаешь. Земо рукой пробегается по растрёпанным ветром волосам, приглаживая их. — Похоже на то, — он окидывает Баки изучающим взглядом. — Но я бы хотел. Это сказано не тем романтическим, ласковым тоном, которым люди обычно говорят о своих любовниках, но это определенно и не тот холодный голос ученого, который Земо иногда использует; желудок Баки резко падает, а сердце пропускает один удар, словно неисправный двигатель. Он со всей своей решительностью сосредотачивается на горизонте, на безоблачном небе — идеальном, однородном цвете вокруг, словно кто-то только что нанёс голубую краску. — Что ж, — произносит он, сжимая руки на руле и смотря исключительно на свой одометр. — Э-э, думаю, наличие Стива в качестве моего друга оказало мне медвежью услугу. Он всегда смеялся над моими шутками, какими бы плохими они не были. Заставил меня поверить в то, что у меня отличное чувство юмора, что полностью исказило моё самовосприятие о своих комедийных талантах. Кажется неправильным упоминать Стива перед Земо — это прямо-таки кощунство какое-то, но это и захватывает, точно так же, как захватывает нарушать табу. Баки облизывает губы и добавляет: — Очевидно, что ГИДРА тоже не особо мне помогла. Земо снова смеётся, и он выглядит таким привлекательным: его лицо открыто, а губы изогнуты в улыбке, лишенной всякой жестокости. Повинуясь импульсу, Баки убирает свою правую руку — свою живую руку — с руля и кладёт её на ногу Земо, прямо около колена. Он на одну секунду отрывает взгляд от дороги, чтобы посмотреть на реакцию Земо. Тот не то чтобы разинул рот, но его глаза широко раскрыты, а на лице застыло выражение чистого удивления. Как говорится, куй железо пока горячо, поэтому Баки большим пальцем начинает вычерчивать небольшие круги на бедре Земо, рукой поднимаясь выше. Когда он снова смотрит на Земо, тот уже ухмыляется, раздвинув ноги в неприкрытом приглашении, и, блять… так и манит переместить руку чуть правее, позволить себе провести ладонью по члену Земо. Он раздумывает над этой идеей — его пальцы так и ноют. В конце концов он возвращает руку на руль, игнорируя сожаление, струящееся по его внутренностям, от потери контакта.***
Бак был полон, когда они только выехали, и для своего преклонного возраста у его машины довольно приличная эффективность сжигания топлива, но они уже на пределе. Он заезжает на заправочную станцию, стоящую чуть в стороне от главного шоссе — она маленькая, лишь с парочкой топливораздаточных колонок (половина из них не работает) и с круглосуточным магазином, который, кажется, старше самого Баки. Он роется в бумажнике и передаёт Земо несколько помятых пятидолларовых купюр. — Возьмёшь мне кофе, пока я заправляюсь? — немного пораздумав, он добавляет, — и что-нибудь себе. — Очень щедро, — отвечает Земо, засовывая деньги в карман; его улыбка вновь с оттенком той острой насмешки, о которую можно порезаться. Он возвращается с двумя пластиковыми стаканчиками чёрного кофе, и когда он передаёт один Баки, то рукой задерживается на руке Баки.***
Как только заходит солнце, они находят мотель и берут комнату с двумя кроватями. Земо откровенно наблюдает, как Баки раздевается для того, чтобы сходить в душ; смотрит с голодом, пожирает взглядом, но не прикасается к нему, и Баки не бросается в его объятия — он же не в конец ебнулся. Он дрочит в душе, пока еле тёплая вода стекает по его плечам, и представляет, что он вновь Солдат — с намордником и с Земо в качестве его куратора, который зовёт его солдатом, хвалит его за послушание, медленно и мучительно нежно его трахает и гладит его по его длинным волосам. Он кончает, и его накрывает волной тошноты; он прижимается к колотой зеленой плитке, наблюдая за тем, как все улики смывает в канализацию.***
Сообщника, которого упомянул Земо, они находят в обветшалом доме с неухоженной лужайкой и разбросанными по всему крыльцу пивными банками, дерево которого уже начало гнить. Он позволяет Земо постучать в дверь — тот выглядит обманчиво безобидно, почти что, блять, мило в своём пиджаке, — но как только голова человека высовывается наружу, Баки бросается на того, протискиваясь внутрь. Он заметно постарел: почти все его волосы стали седыми, а живот немного увеличился, но Баки всё равно его узнаёт. Иванов. Русская фамилия, американская семья, бывший оперативник УДАРа. И что важнее: первоклассный урод, самый настоящий кусок говна. И Иванов уж точно узнаёт его. Его глаза расширяются — ужас, ненависть и издёвка борются за превосходство; его рука дёргается в сторону пояса. Баки вырывает пистолет прежде, чем тот успевает взять его в руку. То, что Иванов решил использовать эту штуковину против Зимнего Солдата, говорит либо о его храбрости, либо о скудном интеллекте. Баки отбрасывает пистолет в сторону, сбивая человека перед собой с ног. — Какого хуя тебе нужно? — Иванов рычит — последняя отчаянная попытка бахвальства. — Роллинс, — коротко произносит Баки. — Дай нам его местоположение. Если поторопишься, то будет шанс попасть в уютную тюремную камеру, а не в руки моего коллеги. Иванов бросает быстрый взгляд на Земо, а затем снова на Баки, и его глаза загораются той характерной злобой ГИДРЫ, с которой Баки очень хорошо познакомился в своё время. — Коллега? — с издевкой повторяет он. — Больше похож на нового долбаного куратора. Приятно видеть, что ты всё ещё тот, кого мы из тебя сделали, Солдат, даже с новой причёской и миленьким притязанием на свободу, — он ухмыляется. — Ему ты тоже сосешь? — чего бы он не увидел на лице Баки, это заставляет его рассмеяться — жестоким, хриплым смехом. — Как я и думал. Сторожевой пёс и шлюха — два в одном, — он присвистывает. — Мы отодрали тебя как следует, а? Сыворотка защищала его тело все эти годы, но у его разума никогда не было подобной роскоши. Слишком много обнулений, крио и накопившихся психологических травм. Он чувствует себя туго натянутой резиновой лентой, — чудо, что ещё не лопнула. Его воспоминания спутаны — беспорядочный клубок в гиппокампе; бред больного; десятилетия, сливающиеся воедино; какофония выстрелов, людских внутренностей и сломанных костей; яростные потёки красной крови и красных звёзд. Он видит сны о детстве, в которых он поклялся в верности серпу и молоту или черепу, окружённому щупальцами, вместо звездно-полосатого костюма. Время от времени он ловит себя на том, что беззвучно повторяет «Хайль ГИДРА» — инстинктивный уровень, мышечная память, — что является лишь напоминаем того, что он и так знает: его тело не принадлежит ему — оно было создано для ГИДРЫ, сделано для одной злобной цели. И эту цель он воспроизводит единственным понятным ему способом. Кулаками. Костяшки встречаются с плотью, окрашивая кровью всё вокруг, когда нос Иванова ломается. Он воет, слезы текут по его щекам, оставляя на них солёные дорожки. — Иди на хуй, — выдыхает Иванов. — Иди на хуй, иди на хуй, иди на хуй. Слова струятся из него подобно молитве; его остекленевшие мокрые глаза смотрят на Баки с ненавистью. Зимний Солдат думает, что Иванову незачем иметь целые пальцы. В конце концов он заговорит. Они все всегда говорят. Он наступает каблуком ботинка на мизинец Иванова, и кость хрустит со звуком ломающейся ветки. Иванов истошно ноет, словно раненое животное, прижимает руку к себе, своим телом оборачиваясь вокруг неё, как будто это поможет ему себя защитить. Он сплёвывает кровь вперемешку со слюной на пол между собой и Баки. — Шлюха, — бормочет он, приподнимая уголок губы в жуткой попытке усмехнуться. — Ты был нашей чертовой шлюхой, прежде чем ты стал его. Гнев вспенивается внутри Баки, пузырясь, словно перегретая магма, но он на блядском задании и он чертовски в этом хорош, поэтому он засовывает его куда подальше. Он всегда умел отделять свои чувства. Правда, не тогда, когда на дворе ночь, а во сне его преследует эхо криков, но… да, на данный момент он может отбросить свои неадекватные эмоции. Солдат бесстрастно смотрит на Иванова, размышляя, каким образом ему вновь причинить тому боль. Он почти что определился, когда чувствует, как рука сжимает его живое плечо. — Достаточно, — произносит Земо. Вокруг его глаз появились морщинки — выражение лица, которое Баки так и подмывает назвать обеспокоенным, и от подобного вида Земо Баки стыдливо вздрагивает. — Я знаю, что я делаю, — настаивает он. В горле странно саднит, словно до этого он рыдал, и слова кажутся осколками разбитого стела, царапающими изнутри. — Ты думаешь, что Зимний Солдат никогда прежде не марал свои руки? Земо смотрит на него таким взглядом, который Баки не в состоянии расшифровать. — Ты больше, чем это, — наконец произносит он. — Мне казалось, что ты думал иначе, — отрывисто произносит Баки. — Разве не ты настаивал, что Солдат всё ещё внутри меня? — Ты больше, чем это, — повторяет Земо. — Позволь себе быть… — он колеблется, — Джеймсом Барнсом на время. Я позабочусь об этом, — его улыбка режет. — Соковианская разведка была хорошим учителем. Возможно, таким же хорошим, как и ГИДРА. Иванов, всё ещё лежащий на полу, издаёт мокрые, хихикающие звуки. — Будь послушным псом, — насмешливо произносит он. — Делай, что говорит хозяин. Голова Баки гудит, ярость вновь поднимается на поверхность, и он сжимает челюсть так сильно, что на один краткий миг думает, что его коренные зубы могут нахуй все раскрошиться. Иванов всё смеётся, Земо смотрит на него, а мысли в голове Баки носятся уродливым, жестоким роем. Он хочет рявкнуть на Земо, чтобы тот знал своё ебаное место, он хочет проломить Иванову грудину, хочет, чтобы от того остались лишь пятна крови на полу, он хочет свернуться под струями воды в душе и смыть с себя все зловония ГИДРЫ, он хочет, чтобы Земо трахнул его прямо здесь и сейчас, словно он предъявляет на него свои права, забирает его у его старых хозяев. Он хочет слишком многого, и его тянет в разные стороны, разрывает на части, на гребаные атомы… он больше не может, он не может этого выносить… Этого слишком много. Поэтому он по умолчанию возвращается к своим базовым настройкам. Он повинуется. Он коротко кивает Земо. — Поторопись. Часом позже Земо выходит из дома с закатанными до локтя рукавами; он пахнет отбеливателем и железом. Роллинс, говорит он, недалеко от Де-Мойна, толкает наркоту на чёрном рынке и незаконно проживает вместе с бывшей командой ГИДРЫ, состоящей примерно из десяти человек.***
— Я понимаю, — позже сообщает ему Земо, пока Баки пытается отмыть руки от крови Иванова. Ею покрыты его пальцы, она запекалась у него под ногтями — только его металлическая рука осталась нетронутой. Они в новом мотеле, который выглядит совсем как предыдущий — вплоть до бирюзовой плитки в ванной, — что вызывает у него ощущение дежавю. — Тебе нужно было выпустить пар. Многие под моим командованием в «ЭХО Скорпион» так или иначе переживали подобный опыт. Никто не может вечно избегать стресса от работы. Даже ты, Джеймс. Он не уверен, кого именно Земо пытается убедить — себя или Баки, но Баки точно не выпускал пар. То, что он испытал, ближе к тому, как если бы обида нескольких десятилетий и плохо проработанная психологическая травма потрахались, а внезапная вспышка эмоций являлась результатом их выкидыша. Отрежь одну голову, на её месте вырастут две другие. Он не победил ГИДРУ. Они до сих пор в его мозгу, программа, которую они в него заложили, извивается по его нервным окончаниям, перекрывая доступ к более ярким, более здоровым мыслям, подобно сорнякам, убивающим садовые цветы прежде, чем те успевают расцвести. Да, кодовые слова канули в Лету, но Айо ошиблась по поводу полного удаления гнили. Он был Солдатом десятилетиями, и в течение этого времени ГИДРА не переставала уничтожать его психику и личность в своих терпеливых попытках перекроить его. Его книжка с исправлениями грехов была особенно ловким самообманом. Как будто он когда-нибудь смог бы отгородиться от своего прошлого. Зимний Солдат вшит в его синапсы, вплетён в его изуродованный, лоскутный разум — в конце концов, ты не можешь убежать от самого себя. — Вот теперь действительно пиздец как смешно, — бормочет Баки. Он выдавливает ещё немного жидкого мыла себе на руки и подкручивает ручку крана, увеличивая температуру. Он отмывает пятна крови; от воды уже идёт пар, и она обжигает его кожу, но он не останавливается. Он со злостью трёт свои руки, даже когда вся пена с них смывается. Кран резко выключается. — Ты прав, — ровным голосом произносит Земо, позволяя своей руке упасть с ручки. — Возможно, это было ошибкой. — Ты в самом деле не можешь определиться, нужен тебе Солдат или нет, да? — Баки рычит. Земо хмуро смотрит на него. Он до сих пор выглядит чертовски спокойным в этой своей обычной одежде; ему также удалось избежать попадания на неё крови — навык, который указывает на богатую практику подобных актов. — Дело не в Солдате, — говорит Земо. — Дело в тебе. Это личное, да, Джеймс? — он машет рукой, прежде чем Баки успевает огрызнуться, что, да, это личное, твою мать. — Риторический вопрос, — он делает паузу, смотря на Баки задумчивым взглядом. — Я думал, что шанс отомстить ГИДРЕ ты найдёшь… заманчивым. Но, возможно, я просчитался, — он хмурится сильнее, а в его глазах мерцает отголосок прежнего беспокойства. Его голос становится тише. — Нет ничего постыдного в том, чтобы признаться, что ты не способен продолжить. Если потребуется, то я смогу завершить миссию самостоятельно. Баки закрывает глаза и делает глубокий, успокаивающий вдох. Он выдыхает, открывает глаза и взвешивает свои ограниченные возможности. В конце концов, выбор и не выбор вовсе. — Нет, — произносит он. — Просто… Он сглатывает из-за внезапного спазма в горле. Он не хочет признаваться конкретно в этом — это уродливая вещь, пропитанная махинациями ГИДРЫ, это доказательство их затянувшегося триумфа над его разумом, но ничего уже не изменить; он медлит несколько секунд, прежде чем выпалить: — Мне просто нужно, чтобы ты… стал главным. Чтобы говорил, что мне нужно делать. Я не могу… не с ними. Ещё слишком рано. Терроризировать отдаленные филиалы ГИДРЫ и коррумпированных сенаторов — это одно, но если этот хуй, Иванов, и доказал что-либо в последние минуты своей жизни, так это то, что Баки всё ещё не готов к тому, чтобы разобраться с этим — разобраться с чудовищной машиной под названием ГИДРА — самостоятельно. У него слишком большой багаж, чтобы он мог оставаться приземлённым, оставаться объективным. В глазах Земо сострадание, жалость и что-то ещё, что-то мягкое, нежное и почти интимное. Земо делает шаг вперёд, и Баки осознаёт, что он прирос к полу, что он не может заставить себя отойти от этого человека. Его сердце безумно колотится, и он зол на себя, он боится того, что Земо может сказать; он сомневается, что это будет что-то намеренно жестокое — это не в характере Земо, — но он не думает, что сможет вынести, если после того, как он показал свои слабости, как он снял бинты и выставил напоказ до сих пор кровоточащую рану, нанесённую ГИДРОЙ, Земо решит, что Баки слишком ебнутый, чтобы справиться с операцией. На его месте Стив и Сэм уже давным-давно выперли бы Баки с задания и отправили на сеанс терапии, и, блять, если быть честным, наверное, это разумное решение, но это не то, чего хочет Баки. Не то чтобы остальные вещи, которые он хочет, более разумны. Например, сейчас Земо выглядит таким охрененно красивым, с закатанными рукавами и слабой щетиной, и Баки хочет его так сильно, что это причиняет ему самую настоящую физическую боль — его желание обжигает, от него все его внутренности плавятся. — Хорошо, Джеймс, — шепчет Земо. — Спасибо, что доверился мне. Я не буду этим злоупотреблять, — он кладёт руки на плечи Баки, слегка их сжимая. — Ты можешь расслабиться, soldat, всё будет хорошо. Что-то щёлкает после этих слов, и Баки охватывает чувство завершения. Его мир сходит со своей оси вращения, а затем возвращается обратно, и он осознаёт, что он ждал этого — разрешения. Словно он задержал дыхание, и кто-то наконец позволил ему вдохнуть. Он не рад внезапному желанию поблагодарить Земо, словно тот делает ему большее одолжение, беря на себя главную роль, словно он не пытался взять под свой контроль миссию всё это время. Но всё же. Рад он или нет, он благодарен. И да, он не собирается высказывать свои мысли вслух, но он признателен Земо. Ритм его сердца начал замедляться, но его живая рука до сих пор дрожит от последствия адреналина, когда он поглаживает ею бедро Земо, и он быстро сжимает её в кулак, заменяя её на металлическую. Эта рука, это постоянное напоминание о ГИДРЕ, всегда стабильна. Искусственные пальцы скользят по талии Земо с той уверенной легкостью Солдата, нетронутого слишком человеческими эмоциями, бурлящими внутри Баки. Земо льнет к прикосновению и протягивает руку, чтобы погладить Баки по линии челюсти, затем поднимает её выше — ко рту, очерчивая большим пальцем линию губ Баки; тот приоткрывает их, и из него вырывается стон. — Ты восхитителен, Джеймс, — тихо произносит Земо. Баки прерывисто выдыхает. — Если хочешь, — охрипшим голосом говорит он, — то можешь звать меня Баки. — Баки, — протягивает Земо. Он уже называл его по его прозвищу — тогда, в Берлине, — но сейчас он словно пробует на вкус иностранное слово: неторопливо перекатывает имя на языке, делая паузу между слогами. Баки ненавидит то, что ему нравится слышать своё имя из уст Земо, нравится, как тот произносит его с мягким акцентом. Земо проводит пальцем по его нижней губе, и Баки приоткрывает рот в приглашающем жесте. — Но, возможно, ты бы предпочёл, чтобы я звал тебя солдатом, — задумчиво произносит Земо, проникая пальцем внутрь. Он ухмыляется и с мурлыканьем добавляет, — По крайней мере, в течение следующего часа. Баки вздрагивает, быстро кивая в знак согласия, обхватывая губами палец и начиная его посасывать. — Пожалуйста, — произносит он, когда Земо его убирает. Он повторяет то же самое на русском — бесстыдно умоляя. — Пожалуйста, что? — спокойно спрашивает Земо, только его дыхание чуть ускоряется. Он прижимается к нему, и Баки бедром чувствует напряженный член Земо. — Трахни меня, — шипит Баки. А затем на русском, — Я хочу почувствовать тебя внутри. Земо трется о бедро Баки, издавая низкий стон, сбрасывая с себя притворное самообладание. Его пальцы словно в тумане расстегивают штаны Баки, и Земо выталкивает его из ванной, обратно в спальню. С беспощадной эффективностью солдата, перебирающего винтовку, он раздевает Баки, и поцелуи, которыми он прижимается к нему, обжигают, словно долбаное клеймо. Руки Земо блуждают по нему, его прикосновения жадные, но решительные, как если бы Баки был его любимым оружием, и, блять, это сравнение тут же посылает волну тепла прямо к его члену, и у него так сильно стоит… — Пожалуйста, — он вновь умоляет, потому что он нуждается в этом — нуждается прямо сейчас. Его голос груб, полон боли, когда он выдыхает, — Земо. — Не волнуйся, soldat, — шепчет Земо. — Я позабочусь о тебе. Смазки нет, и Баки останавливает слабые попытки Земо найти её в прикроватной тумбочке. Он опускается вниз, ртом насаживаясь на член Земо, смачивая его своей собственной слюной, и он знает, что где-то в аду Иванов сейчас ржёт в полный голос, но нахуй Иванова, потому что Земо — не ГИДРА, и он не совсем его куратор, но в данный момент Баки слишком возбуждён, чтобы стыдиться того факта, что он себе это представляет. Он отрывается от члена Земо, ложится на кровать и разводит ноги в стороны. И вот Земо уже толкается в него; он осторожен, но это всё равно больно; такое чувство, будто его разрывают надвое, словно его сжигают изнутри, и ему это нравится, он хочет этого, он в этом нуждается. Земо смотрит на него почерневшими от вожделения глазами, а затем резко толкается бёдрами вперёд, одним движением полностью оказываясь в Баки. Баки не может сдержать сломленного стона, и Земо начинает его трахать, сжимая его волосы в своей руке — его хватка требовательная и твёрдая. — С тобой так хорошо, soldat, — выдыхает он. — Ты так отлично справляешься. Ты совершенен, soldat. Баки выгибает спину и кончает, не притронувшись к себе — это, вероятно, самый быстрый его оргазм в его жизни. Но не проходит и десяти секунд, как он снова начинает возбуждаться. — Очень хорошо, soldat, — выдыхает Земо, двигаясь в жестком темпе. — Кончишь для меня ещё раз? Земо опускается на локти, вбиваясь в него ещё глубже; его толчки такие мощные и дикие, что Баки видит звезды. Он так чувствителен после своего последнего оргазма, что это причиняет боль — и блядский боже, ему так хорошо… — Да, — стонет Баки. Русский язык — единственный язык, на котором он сейчас способен общаться. — Пожалуйста. Я хочу. Для тебя. — Тогда кончай, soldat, — и Земо звучит таким чертовски властным (почему бы ему так не звучать, он же бывший полковник, он привык быть главным), что Баки не нужно многого, чтобы представить, что он Зимний Солдат Земо, и он кончает во второй раз, вспоминая Берлин, вспоминая кодовые слова, вспоминая, как он стоял рядом с Земо, ожидая приказаний — «я готов отвечать». Земо кончает вскоре после, а затем выходит из Баки и утыкается носом ему в шею. Баки слишком устал, чтобы протестовать, к тому же он решил, что, возможно, стоит признаться самому себе, что по какой-то причине он не особо хочет отстраняться от Земо после секса. — Я действительно скучал по тебе, — вдыхает Земо, лениво потягиваясь, словно они находятся на отпуске где-то в тропиках, а не в дешевом мотеле, где охотятся на ГИДРУ. — Мы давно не виделись. Баки хмыкает, переворачиваясь. Он закидывает на него свою руку — металлическую, потому что думает, что ему позволено немного повредничать. — Ага, — отвечает он. — Готов поспорить, что в одиночной камере трудно с кем-нибудь перепихнуться. Земо запускает руку в волосы Баки, слегка поглаживая его по голове. — Правда, — соглашается он. — Но это не то, что я имел в виду. Баки осознаёт, что льнет к прикосновению и откидывает голову назад, чтобы предоставить тому лучший угол. — Я не собираюсь говорить, что скучал по тебе, — сообщает ему Баки. Потому что это правда — Земо всё тот же засранец, и он рад, что его засунули в Рафт, а тот факт, что Баки дрочил, думая о нём, последние несколько месяцев, является чистым совпадением. — Но… да. Мы давно не виделись. Как и в предыдущем мотеле, в комнате две кровати, но он позволяет Земо успокаивающе перебирать его волосы, убаюкивать его; его сознание очищается, и он знает, что он находится в абсурдно уязвлённой позиции, что Земо запросто может так его убить. Но он пообещал Баки, что не будет этого делать, ещё тогда, около мемориала, и Баки ему не доверяет — не совсем, — но этому он верит. Он просыпается в тёплых руках Земо, чувствуя себя хорошо отдохнувшим. Сегодня ему не снились кошмары. Но он не собирается признаваться этому самодовольному ублюдку в том, что не помнит, когда в последний раз так хорошо высыпался.***
Роллинс живёт на ферме, на самой окраине Де-Мойна: город отсюда кажется едва заметным пятном на горизонте. Есть что-то откровенно абсурдное во всей этой ситуации, что-то достаточно сюрреалистическое, чтобы выбить у Баки почву из-под ног: дело не только в том, что ячейка ГИДРА засела в самой сердцевине Америки, но и в том, что Роллинс живёт в белом домике, с грязной дорожкой из гравия и с сельскохозяйственной землёй, окружённой выцветшим забором. Восход окрасил облака в розовые и золотые цвета; Баки даже слышит щебет блядских птиц. Это пиздец как сбивает с толку — то, каким он помнит Роллинса, не вяжется со всем этим: вечно глумящийся, безоговорочно верный заместитель Рамлоу; вся его холодная злоба и умелые, грубые пальцы, всегда готовые зарядить пистолет или вонзиться в горло врага… (он останавливает себя прежде, чем эта мысль разовьётся дальше… это далеко не самые приятные воспоминания, чтобы воспроизводить их в голове). Он пытается представить себе, как Роллинс просыпается с первыми, мать его, лучами солнца, просачивающимися сквозь его окно, как он выходит на улицу и купается в их тепле. Ему легче представить, как Гельмут Земо заменяет своего Макиавелли на второсортные дешевые романы. Они останавливаются с краю участка, паркуясь среди колышущихся стеблей кукурузы. Они вдвоём выглядят по-дебильному абсурдно: Земо выглядит так, словно только что вернулся с барбекю, а на Баки до сих пор надеты его гребаные джинсы и мятая футболка, от которой уже начинает попахивать. Земо не выглядит, как полковник отряда убийц или как барон, а Баки уж тем более не похож на Солдата в этой обтягивающей коже, а не в массивном обмундировании, в которое ГИДРА всегда его одевала. Баки открывает багажник. В нём не много оружия, но благодаря ГИДРЕ у него выработалась паранойя, поэтому теперь он всегда подготовлен. Внутри лежат пистолеты, снаряды, несколько ножей и забытая аптечка — до сих пор не вскрытая. Земо проводит рукой по оружию, тщательно его изучая. — Я хочу кое-что знать, — произносит Баки, заряжая пистолет. Магазин встаёт на место со знакомым щелчком. Земо отрывает взгляд от снаряжения, сверкая глазами от любопытства, и наклоняет голову, давая разрешение. Баки напрягает челюсть, засовывая пистолет в кобуру, быстро проводя инвентаризацию имеющихся у него ножей, пока думает, как лучше сформулировать вопрос. Земо терпеливо ждёт. — Я знаю, что ты убил оставшихся Разрушителей Флагов, — выпаливает он. — Не отрицай. Я, блядь, без понятия, как ты это сделал, но это был ты. Он облизывается, выбирает нож с зазубренным лезвием и тычет кончик подушечкой пальца. Он острый — значит, не понадобится много усилий, чтобы пролить с помощью него кровь. — Но я до сих пор не могу понять, почему ты не трогаешь меня. — Ты бы предпочёл, чтобы я отказался от своего предыдущего заявления, Джеймс? — с веселыми нотками в голосе спрашивает Земо. — Ты бы хотел иметь мишень у себя на спине? Баки закатывает глаза. — Ты знаешь, что я имею в виду, — он смотрит на Земо краем глаза. — Ты никогда не говорил, почему я — единственное твоё исключение. И я не буду себе льстить, притворяясь, что это только потому, что у меня чертовски узкая задница. Земо смеётся над этим замечанием, но довольно быстро становится серьёзным и вздыхает. — Думаю, ты знаешь, — говорит он. Его голос смягчается, — У тебя никогда не было выбора. Я не буду наказывать тебя за урон, который тебе причинили, — он останавливается, изучая Баки. — Когда я впервые встретил тебя, признаюсь, я не думал о тебе, как о невинном человеке. И это правда, у тебя руки по локоть в крови, — он качает головой. — Но это не твоя вина. Это вина ГИДРЫ. Это похоже на отпущение грехов, на благословение, и Баки издаёт тихий, сдавленный звук, не успев его задушить. — Ага, — произносит он, прочищая горло. — Что ж. Нахуй ГИДРУ. Земо улыбается. — В этом и весь план, — он наклоняет голову в своей противной манере, и смотрит на Баки так, как будто пытается решить головоломку. — Ты готов, soldat? Готов ли он? Его потряхивает сильнее, чем это обычно бывает перед заданиями: он чувствует преждевременный прилив адреналина, его ладони потеют, а сердце грохочет так, словно в груди у него находится барабан… но он смотрит на Земо, и часть этого напряжения уходит, чувство спокойствия приходит на смену. Земо — не ГИДРА, и Земо — не его куратор, кодовые слова давно погребены, они — скелеты, пережиток прошлого, но… он всё ещё Зимний Солдат, и он может на некоторое время передать кому-нибудь другому свой поводок, предложить свою покорность, своё тело и все те жестокие вещи, которым ГИДРА сочла нужным его научить. — Я готов, — отвечает он, и это не просто отчёт о его физической или даже психологической дееспособности, это декларация доверия и верности. Земо молча кивает, понимая, что он имеет в виду. Он наклоняется вперёд и прижимается коротким поцелуем к его губам — возможно, это признательность, — и Баки вздрагивает от этого легкого прикосновения, желая, чтобы у них было больше времени.***
В общей сложности в доме всего восемь человек, включая Роллинса. Все из команды УДАРа — медлительные и менее организованные, чем в былые времена. Земо безжалостно компетентен в роли командира — он оперативен, эффективен и предельно точен. И как же, сука, он горяч в действии; скорее всего, он выглядит ещё лучше в соковианской военной форме, но даже в своём пиджаке и рубашке он чертовски привлекателен. Зимний Солдат передвигается по дому подобно приведению, с ножом, зажатым в ладони; его металлическая рука сверкает в кухонном свете, когда он зажимает ею рот человека с кучей татуировок, который пересчитывает деньги над ящиком оружия (Робинсон, заурядный кретин, постоянно пахнет изо рта), и перерезает ему горло. Он двигается с той спокойной, беспощадной грацией, которой ГИДРА научила его; быстро и неумолимо — рука, сжимающая горло, лезвие, вонзающееся в яремную вену, — не тратя лишней энергии. Он находит Земо в кабинете, где тот чистит один из ножей Боуи Баки о штанину молодого оперативника, которого он не узнаёт. Это женщина — что является большой редкостью, чтобы не выбиваться из общей картины — со шрамом на побледневшем от смерти лице. Земо в своём деловом режиме, окидывает его тяжёлым и пристальным взглядом, в котором также имеется проблеск чего-то ещё, чего-то одобрительно, и его глаза задерживается на Баки совсем не в профессиональном плане. Очевидно, что ему нравится, то, что он видит: молчаливый, покрытый кровью Зимний Солдат, готовый к следующим приказам. Баки не возражает. Они в гостиной, когда их замечают, и когда начинается перестрелка, они уже бегом поднимаются по лестнице; Баки почти полностью переходит в режим Зимнего Солдата, действуя на чистом инстинкте, на многолетней мышечной памяти, позволяет своему сознанию очиститься — теперь всё его внимание сосредоточено на мишенях, выстрелах, перезарядке, атаке и, наконец, на самом главном, что стоит в приоритете, на том, от чего он не думает, он сможет когда-нибудь избавиться — защите своего куратора. Они находят Роллинса, последнего, кто остался, в гостиной, которая не выглядит так, словно ею когда-либо пользовались по назначению. — Блять, — произносит Роллинс, уставившись на него. Пачка наркотиков — скорее всего, дизайнерских — сияет позади него. Он роняет пистолет, поднимая руки вверх. Он всегда был той ещё скотиной, но никогда — идиотом. Он знает, когда нужно сдаваться; сейчас его животные инстинкты говорят ему перевернуться пузом кверху. Но Баки не сводит с него своего пистолета. — На колени, Роллинс. Не опускай руки. Роллинс бросает взгляд на свой отброшенный пистолет, словно он взвешивает свои шансы на успех снова схватить его. Он хмурится, очевидно, решив, что шансов как таковых очень мало, и медленно опускается на землю. — Ты полный мудила, Солдат, — хмыкает он, скривив губы от отвращения. — Признаюсь, мне больше нравилось, когда ты стоял на коленях. Уж Рамлоу так точно. «Хайль Гидра» и вся прочая хуйня, а? — Вот это сюрприз, — сухо произносит Баки. — Но ты должен согласиться, что этот поворот событий достаточно забавен. Роллинс посылает ему взгляд, полный необузданного презрения, и Баки только приходит в голову мысль, что взять его живым будет достаточно проблематично, как раздаётся характерный звук выстрела, и в следующую секунду тело Роллинса, с огромной дырой в черепе, безжизненно падает на пол. Он даже не утруждается высказать Земо за то, что тот застрелил его. Он не уверен, чего он вообще ожидал, учитывая, что тот сделал с Нагелем. Баки не будет лить по этому сученышу слезы. Пусть он гниет вместе с Рамлоу, Ивановым, Пирсом и со всеми остальными. Нахуй ГИДРУ. Земо маневрирует вокруг трупа Роллинса и быстро увеличивающейся лужи крови, которое окружает последнего подобно дьявольскому нимбу. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, soldat? — спрашивает он. Баки смотрит на тела, на отмытые деньги и на сверкающие пакеты дизайнерских наркотиков, и понимает, что есть только одна подходящая вещь. — Сожги это всё. Земо трепещет, зрачки его глаз расширены, словно он только что занюхнул одну дорожку кокаина, и он широко ухмыляется. — Хорошая идея, — произносит он. — ГИДРА должна сгореть дотла.***
В гараже они находят несколько канистр с бензином, и вдвоём они быстро обливают им весь дом. Земо откидывает со лба влажные от пота волосы, выливая остатки жидкости на крыльцо и отбрасывая от себя канистру, а затем бегом возвращается к Баки, сидящему на машине. Он залезает рядом с Баки на капот и одаривает его мимолетной улыбкой, полной злобного триумфа: бывший командир отряда убийц разделяет победу, после упорной работы, со своим братом по оружию. Баки улыбается в ответ, вдыхая запах Земо — бензин, порох и пот, — и не отстраняется от него, когда тот придвигается ближе. Земо достаёт из заднего кармана пачку сигарет и коробок со спичками; Баки не знает, откуда тот их взял — может, с заправочной станции, — но он не жалуется. Земо передаёт ему сигарету, одну оставляет себе и поджигает обе, прежде чем бросить зажженную спичку на след из бензина, который ведёт к дому. Бензин тут же вспыхивает алым и желтым, дорожка яростного пламени тянется к постройке, охватывая её целиком — позорный погребальный костёр для позорной потенциальной империи. Вдалеке горит дом, огромные клубы дыма поднимаются в небо, и Баки делает вдох, представляя, что чувствует вкус пепла ГИДРЫ на языке. Разумеется, всё дело в его сигарете — он находится слишком далеко от дома, а ветер вообще гонит дым в другом направлении, — но он всё равно наслаждается этой фантазией. Он смакует свою сигарету — первую после Мадрипура, — а когда заканчивает, то протягивает свою ненастоящую руку к Земо и обхватывает металлическими пальцами его за подбородок, притягивая его к себе для нежного, мягкого и медленного поцелуя. — Сколько у тебя осталось времени? — спрашивает Баки, когда они отстраняются друг от друга, чтобы вдохнуть воздух. Земо пожимает плечами. — Тяжело сказать. По крайней мере, ещё несколько дней. Не больше, если только я не решусь пуститься в бега, — он смеётся. — Но, кажется, проблем от этого больше, чем оно того стоит, — он усмехается Баки, ладонью проводя по пластинам его металлической руки. — Возможно, тебе стоит навестить меня в Рафте. Я уверен, что Генерал позволит тебе, учитывая, что ты вновь лучший друг Капитана Америки. Баки наблюдает за рукой Земо, скользящей по его предплечью. — Посмотрим, — отвечает он. Он уж точно, блять, не собирается давать Земо никаких обещаний, но… да, возможно, он немного скучал по нему эти последние несколько месяцев, и, возможно, он не хочет, хуй знает сколько ещё жить без него. Пальцы Земо танцуют на его запястье, и Баки переворачивает руку ладонью вверх, соединяя её с рукой Земо. Не так гладко, конечно, как его версия из 1940-х сделала бы, но он всё равно немного горд собой. Он ухмыляется Земо. — Но я тут подумал… если мы поторопимся и вернёмся в Нью-Йорк как можно скорее, то мы могли бы успеть сходить на то свидание, о котором ты говорил. На одежде Земо кровь, на руках — остатки пороха, а его волосы загрязнились от пота и пыли, но его глаза сияют, и он ярко улыбается Баки; выражение его лица открыто, без его привычных хитрости и самодовольства. Он хорошо выглядит, думает Баки. На ум приходит слово «красиво», и он не пытается от него отмахнуться. — Разумеется, Баки, — шепчет Земо, своей свободной рукой дотрагиваясь до волос Баки. Лучи утреннего солнца — и ещё, возможно, огни горящего вдали дома — пляшут в его глазах. Он мягко улыбается. — Я бы и не придумал ничего лучше.
