Легенда десятого Б

София отложила учебник и потёрла глаза. Выучила три строчки стихотворения из тридцати шести, и нормально, и сойдёт. Всё равно в школу минимум до следующей недели ни ногой. Как раз успеет выучить остальное. Шли четвёртые сутки в этой квартире. Без возможности написать друзьям, зайти в социальные сети или хотя бы выглянуть в окно. Меры предосторожности, мать их. Вообще-то, это действительно было необходимо. Звонки с определённого устройства или сим-карты могли отслеживать. Любые попытки связаться с кем-то конкретным могли быть зафиксированы. А напротив окна конкретно этой квартиры мог сидеть снайпер с бронебойной винтовкой, который так и ждёт подтверждения, что София именно в этой квартире. Впрочем, вряд ли сейчас основной целью являлась она. Скорее уж Моника, которая дремала на диване. Дурацкие персиковые шторы постоянно притягивали к себе взгляд. Не из-за того, что их нельзя было отдёрнуть, хотя фон Гельц успешно убеждала себя в обратном. Просто их выбирала мама. И в целом в квартире всё буквально кричало о ней. Бежевые обои с завитушками. Светло-коричневая мебель, в которой нет и намёка на высокую цену. Мягкие диваны и кресла. Вещи в шкафу, которые за почти двенадцать лет ни у кого рука не поднялась убрать. Фотографии на полках и в шкафу. Тетради и дневники, исписанные округлым крупным почерком. Всё кричало о том, что хозяйка всех этих вещей просто вышла куда-то и вернётся не позднее чем через пятнадцать минут. — Знаешь, а она не придёт, — прошептала София статуэтке в виде чёрно-белого кота. — Ты её всё ждёшь, наверное, да? Это же не человек. Не поймёт, куда кто-то пропал. И прождёт десять лет, двадцать, тридцать. Пока не разобьётся или не отправится в мусорное ведро. Кот смотрел на неё большими зелёными глазами, и ожидаемо ничего не отвечал. Пожалуй, она его с собой заберёт, когда вернётся домой. Должна же быть в спальне хоть одна вещь, намекающая на то, что там вообще человек живёт. А то всё так прибрано и безлико, что страшно становилось. Фон Гельц поплотнее закуталась в тёмно-синий халат с вышивкой в виде индийских лотосов и прикрыла глаза. На парочке старых фотографий мама была в нём. С распущенными волосами и без капли косметики, она казалась такой уютной и домашней, родной. И выглядела чуть старше, чем София в свои семнадцать, хотя ей было около двадцати двух на тот момент. Ещё до того, как папа сделал ей предложение и подарил роскошный дом. Конечно, они переехали туда, а старая двушка осталась как что-то памятное и удобное. И о ней никто особо не знал. Именно поэтому её использовали как укрытие сейчас. Вообще-то, со смерти мамы прошло много времени, и София вспоминала о ней со светлой грустью, не более. Но несколько дней в квартире, где всё буквально кричало о самом родном человеке, оказались довольно тяжёлыми. Узнавать свою собственную мать как человека, когда всю жизнь она была каким-то ангелом бесплотным, лишь прекрасным воспоминанием? Даже звучит странно. — Тут слишком много прошлого на пятьдесят квадратных метров, — немного раздражённо пробормотала девушка. Да, это раздражало её лишь потому, что причиняло боль в той или иной мере. Но озвучить это вслух? О, нет. Достаточно честности в своих собственных мыслях. — Чего? — поинтересовалась Моника, лениво открывая глаза. — Что ты сказала? — Сказала, что пора завтракать. Поднимайся, иначе будешь есть то, что выберу я. — Да мне всё равно, — фыркнула она, укрываясь пледом с головой. — У тебя тут еда какая-то вкусная. Вся. — Ну, начнём с того, что это не у меня еда, а продукты непонятно откуда, причём в основном полуфабрикаты… — Да мне пофиг! София пожала плечами. Ей-то дела быть не должно ни до того, придётся ли «гостье» по вкусу завтрак, ни до её эмоционального состояния (но какого-то многочлена, простите, дело есть). Надо просто подождать, пока отец приедет, объявит об отсутствии опасности и позволит вернуться домой. Первым делом она дозвонится до друзей или просто приедет без предупреждения. Соскучилась. Продукты, привезённые дядей Джеффри в первый день пребывания девушек здесь, заканчивались. Осталось два яйца (вообще, было три, но одно успешно разбила Моника), пачка чипсов с крабом, половина салата Цезарь из магазина, солёные крекеры, четыре пакетика с сухими супами, пицца-полуфабрикат, кусочек сыра, ветчина, три сырые картофелины и куриная грудка. Соль, сахар, паприка, какао-порошок, растворимый кофе (издевательство над ней!) и чай в пакетиках. До конца этой недели, может, хватит. Супы отправляются на дальнюю полку, ну их. Пицца — вот идеальный завтрак. И сытно, и вкусно, и не грустно. Софию всегда расстраивало, когда приходилось с утра есть суп или кашу. Как выражалась Анника, не её тема. Где, кстати, Анника? С кем и как? Даже предположить невозможно. Вчера вечером подруга могла коротать вечер за хорошей книгой, а спустя два часа — стонать под каким-то незнакомцем. Её любимый способ расслабиться. А на утро она вновь появится в школе и будет строить из себя ту самую крыску, для которой не существует морали и которая готова выложить в своё «Подслушано» что угодно. Вот будет весело, если фон Гельц вернётся в школу на следующей неделе, а там произошло три переворота, десять революций и двадцать один митинг против повышения цен на чай в столовой. И всё — с лёгкой руки дорогой Анники. Прирождённый провокатор и серый кардинал, она умела играть в престолы, не становясь ни пешкой, ни фигурой, просто сидя в сторонке и дёргая за ниточки. София тоже так могла, на самом-то деле. Но ей гораздо больше нравилось быть фигурой, иметь власть, о которой знали все, действительно что-то делать, чем молча стравливать других. Возможно, позиция Анники временами более выгодна, но вся школа знала её как «админку подслушки и подружку той самой фон Гельц». И на вечеринки себе пожизненный абонемент обеспечила не та, что отсиживалась в тени. В тебе больше честности, чем в ней. Эти слова однажды произнёс Виктор, слушая очередной рассказ подруги о чём-то, о чём она сама уже не помнила. В тебе больше доблести и благородства. Ты не из тех, кто сможет молча дёргать за ниточки слишком долго. София из девятого А, ненавидящая свой физмат, воображавшая себя великим стратегом, встречающаяся с эмоционально нестабильной девушкой на два года старше и мечтающая о большой сцене, отмахнулась и сказала, что благородства в ней ни капли нет, и что человек она ужасный. Прошло больше года, и София из десятого Б, которой наскучили игры во власть на школьном уровне, которая, кажется, всей душой полюбила спокойного и надёжного юношу, которая пережила тяжёлое расставание с той самой девушкой, крах всех надежд и попытку самоубийства, серьёзно задумалась о тех самых словах Ван Арта. Наверное, спасти ненавистную девицу от верной смерти, ввязаться из-за неё в разборки с семьёй мэра и подвергнуть себя опасности — благородно. Только ещё и очень глупо. Не просчитала, не взвесила, просто кинулась с сумкой наперевес, одна. Идиотка. Идиотка, которая не побоялась вступиться за беззащитную. Этим движением она спасла две невинных жизни. Или просто продлила их мучения? Впрочем, мимо пройти было невозможно. Для неё так точно. Благородство и глупость не синонимы, Софи. Не забывай об этом. А это уже слова Ксандра. Будь он рядом, фон Гельц бы просто выдала всё, что сейчас крутилось в голове. Как и всегда. Эти несколько дней стали ужасными совсем не из-за наличия Моники рядом. Просто мысли было нечем заглушить, и они становились слишком громкими и… реальными, что ли. Если до этого — просто абстракция, то теперь — то, от чего нельзя сбежать. То, что стоит и смотрит в глаза без вызова, но с напоминанием, мол, я здесь, тебе от меня никуда не деться. Нет уж, София больше не будет бегать от того, что у неё в голове. Это её мысли, её прошлое. И она над этим властна, а не наоборот. Фон Гельц вытащила пиццу из коробки, положила её на тарелку и поставила в микроволновку на четыре минуты. Сейчас поест и сразу станет легче. Вскоре Моника, почувствовавшая запах чего-то вкусненького, выползла на кухню. На ней было какое-то ужасное хлопковое платье розового цвета, которое, судя по виду, сшили лет тридцать назад. Эту вещицу гостья заприметила ещё в первый день их пребывания здесь. София тогда лишь махнула рукой, мол, надевай, я всё равно не имею понятия, что это и как моя мать могла купить такое. Безвкусица. — Чай чёрный, зелёный, фруктовый, травяной? Или, может, воду? — Воду я и так пила, давай что-нибудь другое, — Моника ткнула пальцем в коробку с ассорти из чайных пакетиков. — Там что? — Смородина, малина, мята, лимон и апельсин. Вкуса нет, только запах того, что на пакетике нарисовано. Кстати, рекомендую, мне нравится. — Тебе нравится чай без вкуса чая? — гостья тут же прыснула. — Давай с малиной. — Чай умеет заваривать только Виктор, — фыркнула фон Гельц, наливая кипяток в свою кружку (ладно, не в свою, просто в ту, что выглядела наиболее адекватно). — Мне, вообще-то, кофе нравится, только кто-то умудрился выпить два пакета молока за день. Не подскажешь, кто? — Мне очень понравилось какао, — немного виновато выдала Моника. — Я не смогла остановиться. — Что ж с тебя, беременной, возьмёшь. Чувствуешь себя как? В ответ раздалось молчание. И шуршание. София обернулась и заметила, как костлявая ручка утаскивает пачку чипсов. Ладно, пусть ест, она сама всё равно со вкусом краба не любит. А вот с сыром вкусненько. Микроволновка издала противный писк. Пицца разогрелась, можно завтракать. Только для начала чай бы себе сделать… Да, тот самый, который без вкуса чая. С утра пораньше можно со смородиной, а вечерком и с мятой неплохо. Так странно. Прямо сейчас одноклассники собираются в школу, Артур переводит будильник ещё на пять минут, Виктор накидывает чёрный пиджак, Ксандр пытается заставить себя позавтракать (бедный, он и так это делать не любит, только с ней за компанию ел как следует), Анника выводит свои идеальные стрелки, а отец либо ведёт переговоры с кем-то, либо смотрит на время и понимает, что снова засиделся на работе. Весь мир просыпается (за исключением тех, кто не ложился) и куда-то движется, а она тут заперлась в старой двушке и сидит, оторванная от реальности. Может, это и хорошо. Ей определённо нужно отдохнуть от сумасшедшего ритма жизни. Пусть все куда-то торопятся, а София слопает кусочек пиццы и запьёт его чаем без вкуса чая. Единственное, почему хотелось бы вернуться к остальному миру — близкие люди. И, конечно, любимое кофе. Хоть бы их поскорее вытащили, а. Это Моника радовалась возможности поспать на мягком диване и вкусной еде, а фон Гельц без любимого напитка уже не могла. И молоко, как назло, кончилось!