секундные слабости

Темнота – обжигающая, трепещущая, будто живая – ластится к ладоням, тускло бликуя в холодном свете пасмурного неба. Серёжа возвращается сюда раз за разом: слизывает с губ соль, убирает за уши запутанные пряди, игнорирует ноющее где-то за грудиной желание отойти подальше от штормовых волн, завывающих в унисон со шквальным ветром. Форт, спрятанный посреди тумана, зловещим надгробием возвышается над стихией, заманивает зияющими пустотой окнами, рассыпая осколки стекла, выворачивая решетки; эхо коридоров, наполненное стонами (предсмертными издевательски-ласково шепчет подсознание), долетает до Серёжи и почти осязаемо проходит сквозь пальцы. Он чувствует чужую боль почти так же, как чувствует свою – она течет под кожей расплавленным металлом, лезвиями рассекает спину и кандалами сковывает запястья. Разумовскому хочется закричать – и, может быть, тогда голоса в голове затихли бы; но они закричат вместе с ним, отчаянно и скорбно, завоют, словно хищники на луну. Темнота льнет ближе: хрипло дышит в ухо, смеется, пачкает мазутом и опаляет теплом чёрных перьев. Когти ножами впиваются в плечи, тошнота подступает к горлу, а перед глазами опускается дымка – Серёжа чувствует, что упускает контроль, и начинает свой традиционный отсчет. Двенадцать-одиннадцать-десять… Разумовский, спотыкаясь, делает первый шаг. Ледяная вода лижет ступни, пронзает ослепительным, отрезвляющим холодом. Мысли в голове выстраиваются в ровные ряды шахматных фигур, готовых к нападению – он так просто не сдастся. Сергей останавливается, сжимает челюсти и раскрывает глаза. Темнота чувствует страх и преумножает его во много раз, это он выучил, будучи ещё ребёнком. Девять-восемь-семь… Смех – каркающий, громкий, раскатистый – прокатывается по позвоночнику, снова погружая Серёжу в лихорадку. — Мы с тобой, — слишком близко, — уничтожим их всех. Шесть-пять-четыре… Он падает от сильного толчка в спину. Вода мешается с кровью, ладони разбиваются о камни и саднят от соли. Серёжа боится поднимать глаза, потому что каждый раз видит одно и то же – эти сны не прекращаются, преследуют его, повторяют тысячу раз прожитые сценарии. Он остается в агонии и ледяной воде под аккомпанемент собственного сбитого дыхания, ломается с оглушительным хрустом, сдается на милость желтому отблеску глаз и камнем идет на дно. Три-два-один. Перед тем, как потерять сознание, Разумовский улавливает ласковое, безмятежно-тихое «Серёжа». Нежные отзвуки собственного имени опускаются к нему разводами крови, оборачиваются красными нитями – крепкими, как канаты, – и тянут на поверхность, снова возвращая возможность дышать. А потом его накрывает тьма. Разумовский резко садится на постели, задыхаясь. Всё вокруг знакомо: прохладные шелковые простыни, ноутбук на тумбочке возле кровати, брошенная на пушистый ковер белоснежная рубашка. Серёжа пересчитывает розовые тюльпаны в вазе, чтобы успокоить дыхание – их всё так же ровно двадцать пять штук. Чёртовы кошмары. Это привычно: Серёжа живет с этими снами всю свою жизнь, иногда путая их с реальностью. Иногда он справляется, иногда нет – в ход идет всё, что возможно: таблетки (медикаментозный сон – это самое неприятное, что можно испытать), физическая нагрузка (совсем не его вариант, он выдыхается после двух минут бега), секс (от занятий любовью до изнеможения даже не получаешь удовольствия – в последние полчаса, естественно) и работа (от неё бессонница усиливается в геометрической прогрессии). Единственная панацея, открытая ещё в детстве и безотказно работающая до сих пор – тёплые объятия со спины, горячее дыхание в шею, едва слышное сопение. Работает только с Олегом, потому что другие варианты Серёжа даже не проверял: позволять касаться себя кому-то, кроме Волкова, он просто-напросто не может. Возможно, потому что чужие прикосновения вызывают тревогу и нервозность, может быть, потому что Олег клятвенно пообещал оторвать руки журналистам, которые довели Разумовского до часовой панической атаки, после которой он вырубился прямо на полу в ванной. Факт остается фактом: Олег – Серёжино личное спасение, в руках которого ему если что и снится, то только полузабытые образы родителей, сладкие воспоминания о бурной юности, проведенной на питерских крышах и в мрачных подворотнях, и волк – большой, с чёрной шерстью и звериным оскалом, с льдистыми голубыми глазами – покорно ластящийся под Серёжины пальцы, зарывающиеся в мех. Долгие два года, наполненные серой тоской, одинокими ночами и слезами, стирающими кожу на щеках в корочку, остались в памяти единым кругом ада. Таблетки, дрожь пальцев, темные синяки под глазами – Разумовский не смел жаловаться в те короткие минуты, когда слышал искаженный помехами голос Олега сквозь бесконечно далекие расстояния. Только вслушивался в знакомые хриплые интонации, тяжёлое дыхание, растворяющееся в порывах ветра, улыбался в пустоту и ничего не просил. Знал – Волков вернется к нему, будет ворчать о загубленном здоровье и пытаться откормить здоровой едой. Олег и правда вернулся – усталым и нервным, с приобретенным ПТСР и ноющим в дождь правым плечом. Тут же начал ворчать, совсем как Серёжа и предполагал: Серый, да как ты этим питаешься, Серый, у тебя осанка, как у запятой, задрал уже со своим компьютером. Разумовский смеялся сквозь слезы, мысленно благодарил всех подряд – судьбу, бога, вселенную и иже с ними, и обнимал Олега, до спазмов в сердце боясь выпустить его из своих рук хоть ещё раз. Разумовский убирает с глаз спутанные рыжие пряди и утирает со лба капли холодного пота. Постель пустая, доходит до Серёжи спустя несколько минут, и паника коброй оборачивается вокруг него, угрожающе раскрывая пасть. Картинка восстанавливается, дыхание выравнивается, мелочи огоньками зажигаются в полумраке: темный свитер, свисающий со спинки стула, книга с помятыми уголками на тумбочке, наброшенный сверху на одеяло тяжелый плед. Серёжа заваливается обратно на спину, со стоном привлекает к себе чужую прохладную подушку, утыкаясь в неё носом и сладко зажмуриваясь. Горькие ноты одеколона, цитрусовый гель для душа, который у них один на двоих, и остатки сигаретного дыма (снова вставал ночью курить) – родной запах оседает в легких, успокаивая нервную дрожь. — Марго, — сонно зовет Сергей. — Сколько время? — Восемь ноль две, — раздается механический голос. — Доброго утра, Сергей. Думаю, вам будет интересно узнать, что прямо сейчас в Санкт-Петербурге аномальная метель, какой не наблюдалось с две тысячи пят… — Открой шторы, — просит Разумовский, перебивая искин и снова поднимаясь с постели. Озноб соскальзывает вниз по спине вслед за одеялом, сквозняк тысячей игл пронзает влажную шею. Серёжа глубже закутывается в одеяло, безутешно рассматривая белую мглу за панорамными окнами. Снежинки бьются в стекло, подобно крохотным слепым птенцам, безвольно облетают, каплями устремляясь вниз. — Марго, отмени все встречи, — сегодня явно не подходящий день для того, чтобы контактировать с людьми, — вообще все. — Делается, — послушно отзывается помощница. Серёжа сжимается в клубочек, почти с головой прячась в душном капкане одеяла. Легче не становится: защемленная шея болит от каждого движения, в висках слабо бьется пульс, в глазах летают мушки. Серёжа метеозависим, и в этом вся проблема. Резко падающая температура, ливни, внезапный снег остаются в нем шумом в ушах и полной неработоспособностью на два дня. Серёжа нащупывает листок бумаги где-то в складках простыни. Строчки, написанные родным резким почерком, темнеют на белизне – Олег категорически отказывается передавать сообщения и новости через Марго. То ли стесняется, то ли считает слишком личным, и это, Серёжа должен признать, до незаконного мило. Перед другими Волков может сколько угодно строить сурового вояку, но Серёжа знает его наизусть: знает нежные прикосновения, контрастно твердое спокойствие, трогательную заботу и хладнокровную выдержку. Олег соткан из противоречий – и пусть Серёжа давно изучил каждое, он не устает каждый раз открывать их заново. «Доброе утро. Ушел в магазин, не теряй». Ушел в магазин по метели, шквальному ветру и бурану. Ничего такого особенного. Самая обычная пятница Олега Волкова. Впрочем, Олегу, который два года провел в жарких пустынях с ружьем наперевес, такое не страшно: Серёжа знает, что Волков молчит о многом. Молчит о том, из-за чего просыпается по ночам и не спит до утра, думая, что Сергей не чувствует, о подозрительности и о кошмарах. Война оставила на нем неизлечимые, страшные шрамы – засевшие глубоко внутри и расчерчивающие разлет широких плеч. Всё, что Серёжа мог, это лишь оглаживать каждый, касаясь бережно, осторожно, и ни о чем не спрашивать. Пока Олег возвращается к нему – у Серёжи всё в полном порядке. Разумовский – всё ещё сонный и дезориентированный – на ощупь выкручивает кран с горячей водой. Пальцы на удивление хорошо помнят холод затхлой воды из их старой квартиры, шершавость потертого акрила, острые сколы плитки; сейчас ничего этого нет. В их ванной теперь только пушистый коврик, запах дорогого парфюма и приглушенный свет. Серёжа всю жизнь несет в себе эти сокровенные, интимные «мы» и «наше». Он не знает, как по-другому; он до сих пор живет с уверенностью, что без Олега навсегда был бы заперт где-то там, в болоте сомнений и страхов, в комнате, полной насмешек и презрительных взглядов. Серёжа был пуст – но потом пришел Олег, и после этого Серёжа уже не боялся падать, зная, что его всегда поймают и уберегут от рокочущих волн и морских чудовищ. Над водой поднимаются пар и пушистая пена. Серёжа стирает с кончиков пальцев отпечатки краски и капиллярной ручки, шмыгает носом, ощущая жар ползущего по коже румянца. Тепло воды успокаивает и головную боль, и чувство голода, и бабочками порхающее в животе беспокойство. Он ненавидит просыпаться один. Разумовский не помнит, как справлялся те два года, что Олега не было рядом по утрам – смазанные воспоминания о времени, проведенном наедине с тишиной стен, выветрились из головы ровно в ту секунду, когда Олег обнял его в той больнице и шепотом пообещал никогда больше не отпускать. Серёжа откидывается головой на бортик джакузи и прикрывает глаза. Это уже второй незапланированный выходной за месяц, но в конце концов, он тут главный и может себе позволить. Это была тяжелая неделя. — Эй, — дверь с тихим щелчком приоткрывается. — Вот ты где. Кошмары спать не дают? Серёжа жмурится, прежде чем поднять взгляд и одарить Олега улыбкой одними только уголками губ. Иногда Разумовский непозволительно долго думает о том факте, что Олег – это единственный человек, который точно знает, какие из улыбок Серёжа подделывает. — Вроде того, — Серёжа обнимает коленки и укладывает на них голову. — Присоединишься? — Это вряд ли, — Волков качает головой, пристраиваясь на бортике рядом. Для Сергея всё ещё загадка, как ему удается выглядеть так бодро, потому что всё, чего хочется лично ему в восемь часов утра – впасть в легкую форму комы, чтобы наконец не чувствовать себя уставшим. — Я поставил в духовку слойки, а за ними нужно следить. — И поэтому ты здесь, — усмехается Разумовский, сощуриваясь. Силы на флирт у него есть всегда, а когда нет – можно просто транслировать свои мысли вслух. Одно от другого мало чем отличается. Олег смотрит исподлобья, и в глазах у него – бесконечные дали океана, синие линии горизонтов, тёплые, волнующиеся моря. Непохожие на брызги серых волн из Серёжиных снов, и оттого приносящие облегчение. Разумовский робко касается чужой ладони самыми кончиками сморщенных пальцев. Олег понимает без слов, склоняется ближе, затягивая Серёжу в традиционный утренний поцелуй – мягкий, невесомый, без обычной жадности и звенящего в голове нетерпения – и зарываясь рукой в волосы. В касаниях губ сквозит неуверенная, детская нежность: уязвимыми можно побыть только рядом друг с другом, в темноте спальни или в уютном свете просторной ванной. Всему миру нужно показывать броню, пусть несовершенную, расцарапанную и изношенную; перед родными глазами можно обнажиться, не страшась ни осуждения, ни вражеских стрел, можно рассыпаться каплями кислотного дождя, можно разлететься в тихой агонии. Ничего не случится – сильные руки притянут в стальное кольцо объятий, успокаивающий шепот на ухо заглушит едкие голоса и слезы иссякнут, оставляя после себя лишь безмятежное, ровное дыхание. — Ты колючка, — фыркает Серёжа в губы, но ладони со щеки Олега не убирает. Волков в ответ лишь скептически изгибает бровь и резко подается вперед, проезжаясь бородой по разгоряченной коже. — Да фу-у-у, Волче… Побрейся наконец. Или уйди. — Хочешь, чтобы я ушел? — спрашивает Олег. Кажется, что безэмоционально, но низкие интонации явно выдают веселье – для тех, кто Волкова хорошо знает, разумеется. Для Серёжи одного. — У тебя же слойки, — ворчит Сергей, но покорно опускает голову, укладываясь Олегу на бедро и изгибая шею. Серёжа глубоко вдыхает влажный воздух, считает до пяти – стены хлипкого фасада рушатся, поднимая в воздух клубы пыли. — Нет, не хочу, Олеж. Останься. — Ненадолго, — обещает Волков, наклоняясь и оставляя тёплый поцелуй на макушке. Горечь, подступающую к горлу, Серёжа сглатывает так скоро, как только может. В прошлый раз, когда Олег произнес это «ненадолго», он уехал на два года – самых долгих в Серёжиной жизни. Смутные образы все ещё всплывали в сознании: короткие телефонные разговоры, беспрестанный просмотр новостей из горячих точек, фальшивая похоронка, которую Разумовский порвал к чертям. Он, кажется, в тот момент мог бы и самого дьявола достать – но достал только местоположение военного госпиталя, человека, который не потрудился повнимательнее разбираться с документами, а ещё лучших врачей. Он до сих пор помнит непривычный холод чужой ладони в своих руках, потерянный взгляд голубых глаз и хриплое, свистящее «Серёжа», от которого сам едва не бросился в слезы. Помнит сердцебиение под ухом, белизну больничных стен и ослабевшие пальцы в волосах. Помнит и не собирается забывать. Или уж тем более прощать. — Опять плохие сны? — сочувствующе интересуется Олег, массируя забитые плечи. — Что на этот раз? — Всё то же, — лаконично бросает Разумовский. Делить ночи и кошмары на двоих, делить смех, слезы, застарелую боль и клокочущую в груди ярость, доверять всю тьму, что внутри, кажется единственным правильным, что у Серёжи в жизни есть. Олег вздыхает тяжело, проводя кончиками огрубевших пальцев по скуле. — Тебе нужно что-нибудь? Сергей сдерживает тихое, пулями прошивающее «ты». — Не поможешь? — Разумовский передает Олегу флакончик с шампунем. Иногда Серёжа чувствует себя чертовой принцессой, хотя они совсем не в Диснее, и если Олег на принца ещё тянет, то он сам на Ариэль – совсем нет. — Конечно. Прикосновения тёплых пальцев нитями вытягивают плохие мысли из головы. Всю эту неделю им удавалось побыть наедине разве что по несколько часов в сутки, и то в кровати, куда Олег утаскивал его ближе к утру. Волков ничего не говорил: только тяжело вздыхал, целовал в макушку, приносил к ноутбуку салаты и сэндвичи и следил, чтобы Серёжа ел. Разумовский и сам вымотался: мозги не работали от слова совсем, всё, чего хотелось – обратно в кровать, много вкусной еды и Олега рядом. На ближайшую вечность, желательно. Олег заправляет выпавшую рыжую прядь за ухо, проходится легкими касаниями по шее, погружает ладонь в пламя волос. Серёжа подается повыше к его рукам, не сдерживая еле слышного мурлыканья. Он бы в жизни не подпустил к своим волосам никого другого. — Так хорошо? Разумовский фыркает, мол, спрашиваешь тоже. Он поднимает голову и тут же зажмуривается – как-то не рассчитал, что каким бы дорогим шампунь не был, щипать глаза он будет точно так же, как хозяйственное мыло. — Тише, — Олег убирает пряди со лба, осторожно плескает чистую воду в лицо. — В глаза попало? Серёжа в ответ издает нечленораздельный жалобный звук. — Сейчас, потерпи чуть-чуть, — подушечки пальцев пробегаются по векам, остужая и расслабляя струнки морщинок вокруг зажмуренных глаз. Легче становится не сразу. — Куплю тебе детский шампунь без слез. — Было бы неплохо, — глаза с непривычки обжигает светом. — Тебе пора, да? — Да, — Олег соскальзывает с бортика, мимолетом целуя Серёжу во влажную щеку. — До кухни доберешься или тебе завтрак в спальню притащить? — Господи, за что же ты мне такой идеальный, — патетично выдыхает Разумовский в пустоту. — В спальню. Сергей успевает уловить хриплый смешок, прежде чем дверь захлопывается. Утро становится всё лучше. Серёжа думает, что ужасно соскучился за эту неделю. Масштабная информационная кампания, которую они с Пчёлкиной развернули из-за оправдательного приговора Гречкина, конечно, того стоила: общественность подняла шум, дело отправили на апелляцию, началась возня в госорганах. Всего-то нужно было взломать счета и личные аккаунты, выложить парочку видео-расследований и едва ли не на тарелочке принести полиции те доказательства, которые ну очень сложно назвать косвенными. Так, приключение на полдня, вошли и вышли. Шесть дней спустя они обнаруживают себя погребенными в куче исписанных бумажек, упаковок от чипсов и стаканчиков кофе из забегаловки. Серёжа почти не помнил этих дней: вот он деловым тоном обговаривает с Юлей условия передачи ей хакнутых данных, на следующий день – уже помогает с монтажом видео. Ещё вспышка – он стоит, уткнувшись Олегу в плечо, пытаясь справиться с сбивчивым дыханием, и твердит, что ничего у них не получится, что всё останется так, как есть. Кажется, Пчёлкина звонит какому-то знакомому полицейскому уже после этого, как раз в тот момент, когда Сергей, устроившись в родных объятиях, пишет длинный пост на свой профиль, прикрепляя к нему петицию и Юлины видео. Волков тяжело вздыхает, убирает со стола мусор, приносит им по чашке травяного чая, бутерброды и сырный суп; и Серёжа полностью понимает Пчёлкину, которая после одной ложки начинает издавать неясные звуки восхищения. Юля потом ещё несколько раз просит у Олега рецепт, пока Разумовский взламывает повидавшие ещё мамонтов полицейские базы и матерится на человека, который их заполнял. Они побеждают, разумеется. Петиция собирает больше пяти миллионов подписей, Серёжин пост разлетается на лозунги и крылатые выражения, видео Пчёлкиной занимают все места в популярных. Серёжа позволяет себе выдохнуть и оторваться от ноутбука только тогда, когда Марго с радостными нотками в искусственном голосе сообщает о возбуждении уголовного дела по статье «взяточничество в особо крупном размере» и передаче дела Лизы Макаровой в апелляцию. Разумовский обессиленно роняет голову Олегу на плечо, пишет короткое «поздравляю, коллега» Пчёлкиной и не сдерживает слёз. Солёными дорожками говорят не сантименты и не радость, говорит почти болезненное облегчение, истощение, скручивающее желудок, и тянущая к земле усталость. Он забывает о них на те несколько минут, что Волков мягко улыбается ему, стирая влагу со щек мозолистыми пальцами, шепчет что-то на ухо, окутывая сонной нежностью. А потом наступает темнота. Серёжа не гордится собой: это будет продолжаться, он знает точно. То, что им удалось отвоевать память одной маленькой девочки, не значит, что получится отвоевать тысячи простых людей. Но Разумовский хочет попытаться. Свитер Волкова колючими искрами обжигает распаренную после ванны кожу. Это даже приятно: реальность происходящего, в которой Серёжа иногда так сильно сомневается, каждым прикосновением, каждым случайным, неподконтрольным взглядом, каждой путеводной мелочью восстанавливается в мозаику – неаккуратную, раздробленную и раскроенную по швам. Разумовский собирает её, стараясь не поранить пальцы об острые углы – кусочки незримого паззла сами опадают в руки, опаляя ладони прохладой, призывно, маняще поблескивая. Смотри же, это всё по-настоящему. Нетленный слабый огонь, морская глубина любимых глаз, тусклые лучи рассветного солнца, пробивающиеся в спальню сквозь свинцовые облака. Это не сон и не кошмар, это не исчезнет по первому вскрику птиц за окном. Разумовский погружается в тепло объятий Олега, оставляя за их пределами всего себя – растворяется, исчезает в смыкающихся на талии руках и коконе одеяла. Хмыкает, подставляя лоб под поцелуй; здесь он не гений, миллиардер и филантроп, здесь он просто Серёжа, с паническими атаками, нервно трясущимися руками и навязчивыми страхами. Тут можно забыть обо всем, уткнуться в родное плечо, и, впервые за долгие, наполненные отчаянием дни ощутить себя на своем месте. — Завтрак, Серёж, — хмуро напоминает Олег: привычные нотки волнения в голосе заставляют Разумовского поджать губы, а что-то, сидящее за солнечным сплетением – сжаться, перекрыв на несколько секунд доступ к кислороду. — Сколько дней ты уже нормально не ел? Сдается Серёжа сразу, пусть и не показывает этого, чтобы Олег уж слишком не обольщался. Человека, который мог бы убивать голыми руками, готовить блины по утрам и раскачивать Серёжу на старых качелях в те вечера, когда они тайком выбираются прогуляться по прежним местам славы, с одинаково сосредоточенным лицом, вообще, обмануть сложно, но у Сергея здесь – безграничный запас доверия, покорно подставленная спина (делай, что хочешь, что посчитаешь нужным, я твой) и всё то, что творится в чужой (родной) душе, лежащее прямо у него в ладонях. Серёжа, согретый чаем с чабрецом и свитером крупной вязки, буквально падает на Олега, прижимаясь к его боку. Хочется бесконечных поцелуев-объятий-касаний: всё его существо стремится восполнить утраченные мгновения рядом; сердце шумно стучит и просится домой. Разумовский целует его коротко, совсем невесомо, тут же отрываясь. Под темнотой прикрытых век Серёжа мысленно возвращается в маленькую комнатку с обшарпанными стенами, разделенную на двоих неловкость («нам нужно поцеловаться прямо сейчас») и своё же полуобморочное состояние. Ситуация отличается разве что обстановкой: вместо обшарпанных стен – закрытые шторами панорамные окна, вместо неловкости – любовь, окрепшая и выросшая вместе с ними, вместо резко падающего давления – тепло, мягко струящееся по венам, способное растапливать ледники. — Серёж. — Олег проводит ладонью по его щеке, заправляя за ухо влажную прядь. Разумовский жмурится – знает, если откроет глаза, не сможет выдержать лавины нежности в ясном взгляде напротив. — Твои кошмары… — Нет, нет, нет, — Сергей машинально дергается в сторону, отползает от Волкова, путаясь в одеяле. — Это всего лишь дурацкие сны, Олег, ну в самом деле… — Серый, — твердо произносит Олег, качая головой. Знакомое тепло пальцев поглаживаниями ложится на скулы. — Посмотри на меня. Серёжа смотрит, остервенело смаргивая с глаз пелену. Волков в ответ чмокает в кончик носа и кивает ему, зная, что сейчас Разумовскому нужно немного времени, чтобы отдышаться. — Их обычно не бывает, когда ты рядом, — дрожащим, срывающимся на полутонах голосом начинает Сергей. — Не знаю, сейчас они и вполовину не то, что было раньше. Я думаю, из-за всего этого, — Серёжа неопределенно ведет рукой и пожимает плечом, — просто накопилось. — Просто накопилось? — переспрашивает Олег, скептически приподняв бровь. — Лисёнок, ты потом ещё полдня в себя приходишь. На тебя смотреть больно. Разумовский болезненно морщится. Это правда: после таких ночей в голове лишь тяжелая пустота. — Я не… Если я мешаю, я могу уходить на ночь, и… — Господи, Серёж, — в невеселом смешке Волкова горчит полынь; он притягивает Сергея к себе, пряча в своем плече. — Я не об этом, ладно? Я просто волнуюсь за тебя. Не хочется предлагать тебе таблетки – это та ещё отрава, а кроме них способов бороться с этим… не так много. Поэтому я подумал об отпуске. — Отпуск? — Разумовский хмурится. Он уже и так был слишком отвлечен от работы последний месяц. И на кого оставить компанию? И Марго? А что, если в деле Лизы снова что-то пойдет не так? — Олеж, но… — Ты, я, домик в лесу и посиделки у камина с глинтвейном, — нашептывает ему Олег, и Серёжа сладко жмурится: это было бы идеально. — Тебе правда нужно отдохнуть. За неделю тут ничего не случится, да и к тому же, у нас есть взрослая девочка, на которую можно положиться. Так ведь, Марго? — Всё так, — в механических интонациях явно угадывается гордость. — Олег прав, Сергей: ваши жизненные показатели не в лучшем состоянии. — М-м-м, спасибо, а теперь отключись, предательница, — ворчит Серёжа. — Не могу поверить, что ты настроил её против меня. — У нас консилиум, — серьёзно возражает Волков, но на его губах играет улыбка. Разумовский тихо вздыхает, устраивая голову у Олега на груди. Неделя вдали от всего мира, спрятанные в обоюдной тишине улыбки, перманентные объятия – Серёжа чувствует, как эта мысль заполняет голову, выветривая все остальные, ненужные и не имеющие значения. Ладно, возможно, отпуск это и правда хорошая идея. На которую он уже согласился скорее всего согласится. — Это глупо, если подумать, — хрипло произносит Разумовский, направляя фразу не Олегу – в пустоту. — Но иногда, после этих кошмаров… Я не понимаю, кто я. Знаешь, будто сны стирают личность, и после этого мне требуется время, чтобы её восстановить, — Серёжа усмехается и добавляет: — Иногда я и в нормальном состоянии не понимаю. Ритм сердца под Серёжиной щекой почти не меняется, разве что сбивается на неуловимую секунду. Олег обводит пальцами линию челюсти, поднимает его взгляд на себя, нежно касаясь подбородка, и вглядывается внезапно потемневшими глазами куда-то в самую глубь, вороша душу. — Ты – Серёжа Разумовский. Компьютерный гений, ценитель искусств, основатель одной из самых популярных соцсетей в мире, победитель олимпиады по физике среди десятиклассников, — Волков выдыхает, на мгновение прикрывая глаза. — Моя единственная семья и мой самый яркий свет. Любовь всей моей жизни. Серёжа замирает, переставая дышать. Кончики пальцев покалывает от желания прикоснуться, а сердце белой птицей больно бьется в груди. — Неверно, Волче, — тянет Разумовский, целуя Олега куда-то в колючий подбородок. — Я сначала любовь всей твоей жизни, а уже потом всё остальное. … потому что это единственное, что мне важно. — Как тебе будет угодно, — Волков поправляет одеяло, покрепче обнимая его за талию. Пламя его рук не обжигает – греет ровным, густым теплом. — Но всё равно, твоя компания… —… ничего не будет значить, если тебя не будет рядом, — заканчивает за него Серёжа, накрывая рукой его ладонь, лежащую на щеке. — Совсем ничего. Олег для него – тихая гавань, в которой корабли мирно дрейфуют на волнах. Они замкнуты друг на друге, думает Серёжа, навечно спаяны – кровью, металлом, всеми клетками кожи – и переплетены на субатомном уровне. Так, чтобы раствориться в этой связи навсегда и навечно. Серёжа тянется, наконец, за поцелуем – глубоким, размеренным, неторопливым. Желание провести всю жизнь вот так, в полумраке спальни, в спасительных объятиях, в укрытии от бед и невзгод заглушает воюющую на периферии сознания Астрею: войны будут вечно, Разумовский знает. Может быть, он даже поучаствует в одной из них. Позже. — Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит Олег, нехотя разрывая поцелуй. Сергей недовольно шипит – нашел, о чем поговорить, ещё и в такой момент. — О том, что не сможешь защитить всех. Разумовский фыркает, опуская глаза – что он, птичка в клетке, может против всей этой системы? — Серёж, — Волков ловит его взгляд своим. — Я верю в тебя. Ты обязательно сделаешь то, что должен. Но не загоняй себя, я прошу. Ты у меня один. Сергей только кивает, утыкаясь ему в шею. Пока Олег рядом, Серёже под силу сдерживать любые обещания. Волков остается с ним в кровати до самого вечера: в сотый раз пересказывает выдуманные ещё в детстве истории, крепко обнимает, щекоча ухо горячим дыханием, улыбается, когда Серёжа льнет к нему, зацеловывая щеки, нос и веки. Сергей чувствует, как постепенно уходит, истончается жажда до прикосновений, как его переполняет сахаристая, растопленная нежность. Ближе к ночи становится холоднее. Волков достаёт из шкафа ещё одно тёплое одеяло и старые детдомовские шахматы, повидавшие все их съёмные комнаты и квартиры. На фоне Марго выключает свет и включает очередной детектив. Олег сидит рядом, согревая своим убаюкивающим теплом – совсем как в детстве, когда Разумовский засыпал под его боком до утра — и с мёдом в низком тембре подсказывает, куда может ходить слон. Ничего не меняется: Серёжа, устав ждать ход от Олега, вырубается под пафосный монолог Бланка, опустив голову Волкову на плечо. Олег жестом командует Марго отключить экран, и, последний раз окинув комнату цепким взглядом, прикрывает глаза и утыкается носом в растрепанную рыжую макушку. На шахматной доске замирает составленный из молчащих фигур цугцванг.