Непокорное Сердце

Воздух в номере 214 мотеля «Seoul Inn» был не просто спёртым. Он был выдохшимся, как последний вздох умирающего. Он впитывал в себя запахи отчаяния, дешёвого мыла и немой покорности, становясь осязаемой субстанцией страха. Чонгук сидел на краю кровати, не двигаясь уже несколько часов. Его поза была идеально прямой, руки сложены на коленях, подбородок опущен — музейный экспонат под названием «Сломленный Омега». Но под этой ледяной, отработанной годами оболочкой бушевало море. Море стыда, гнева и тихой, безумной тоски по брату, судьбу которого он, возможно, подписал своим молчанием. «Чимин-а, где ты? Жив ли ты? Прости меня. Прости, что был слабым. Прости, что не защитил тебя тогда и не могу защитить теперь…» Мысли бились о череп изнутри, как мотыльки об стекло фонаря. Он вспоминал взгляд Чимина — яростный, обжигающий, полный решимости, которой у него, Чонгука, не было. Этот взгляд сейчас был единственным источником тепла в ледяном вакууме его души. Внезапно в коридоре послышались шаги. Не шаркающие, сонные шаги дежурного охранника. Твердые. Уверенные. Целеустремленные. Каждый удар подошвы о потертый линолеум отдавался в висках Чонгука глухим эхом набата. Сердце, уже привыкшее замирать, вдруг заколотилось с дикой, животной силой, пытаясь вырваться из грудной клетки. «Он. Это он вернулся. За мной. Чтобы забрать меня туда, откуда нет возврата. Или чтобы наказать за то, что Чимин осмелился ослушаться». Чонгук инстинктивно вжался в матрас, его пальцы впились в колени до побеления костяшек. Тело напряглось, готовясь к удару, к крику, к новой порции унижения. Он закрыл глаза, как делал это всегда, уходя в себя, в ту внутреннюю пустоту, где не было боли. Щелчок электронного замка прозвучал неожиданно громко. Дверь тихо отворилась. Чонгук не поднял глаз. Он видел лишь тень, упавшую на пол перед ним — длинную, мощную, мужскую тень. От неё пахло не дешёвым одеколоном и сигаретами, как от охранника. И не дорогим, удушающим парфюмом Ёнри. Этот запах был другим. Чистым. Холодным. Как морозный воздух после грозы. И… с оттенком чего-то горького, уставшего. Что-то щемяще знакомое шевельнулось в самом тёмном закоулке памяти. Он увидел ботинки. Дорогие, но не кричащие, в тонкой пыли. Брюки идеального кроя. И… руки. Большие, с длинными пальцами и чёткими суставами. Эти руки были расслаблены, вися вдоль тела. На левой, на мизинце, блеснул тонкий серебряный ободок печатки — простой, почти аскетичный. Эти руки… Воспоминание ударило, как током. Не картинка, а ощущение. Тепло. Шероховатость кожи на костяшках. Ладонь, лежащая поверх его руки на коре старого дерева. Большой палец, нежно проводящий по его суставам… Чонгук резко поднял голову. Воздух перехватило в горле. В дверном проёме, залитый сзади тусклым светом коридора, стоял он. Не призрак, не сон. Плоть и кровь. Время наложило на его лицо резкие, властные черты, высекло морщины у глаз и упрямую складку у рта. Но под этой маской взрослого, усталого мужчины проступало другое лицо. То самое. С тёмными, слишком выразительными глазами, которые сейчас смотрели на него не с гневом, не с триумфом, а с… чем-то таким сложным и бездонным, что Чонгук не смог расшифровать. Там была боль. Вина. И тихий, осторожный ужас. — Чонгук, — произнес Тэхён. Его голос. Он изменился, стал ниже, глубже, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит или мало говорит. Но в этом голосе не было привычной стали, команды. Он звучал тихо, почти беззвучно, и от этого становился только громче. — Я… Он не закончил. Чонгук вскочил с кровати. Ноги подкосились, но он удержался, упираясь руками в спинку уродливого пластикового стула. Дрожь, которую он так старался подавить, вырвалась наружу, сотрясая всё его тело. — Убирайся, — прошипел он. Голос сорвался, стал хриплым и чужим. — Убирайся отсюда. Сейчас же. Тэхён не двинулся с места. Его взгляд скользнул по комнате — по грязным шторам, потёртому ковру, пустой бутылке из-под воды. В его глазах что-то дрогнуло, и эта тень боли на его лице была такой искренней, такой несовместимой с образом всемогущего Ким Тэхёна, что это взбесило Чонгука ещё сильнее. — Ты слышал меня?! — его крик прозвучал хрипло и отчаянно. — Уходи! Я не хочу тебя видеть! Никогда! Ты… ты пришёл забрать меня к нему? Чтобы отдать, как тогда? Или сам решил поиграть в спасителя?! - Слова лились потоком, острые, как осколки стекла, которые он годами носил в себе. — Где ты был?! — голос Чонгука сорвался на крик, в нём послышались сдавленные слёзы. — Где ты был все эти годы, когда я… когда он… — Он не смог договорить, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты сбежал! Бросил меня с ним! Даже не оглянулся! А теперь… теперь ты здесь? Зачем?! Чтобы посмотреть, во что он меня превратил? Чтобы убедиться, что твоя жертва была не напрасной? Что я и правда такой никчёмный, слабый… — Нет. Одно слово. Тихое, но перекрывшее его истерику. Тэхён сделал шаг вперёд. Осторожно, как к раненому зверю. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота. — Я не сбежал, — сказал он, и его голос дрогнул. — Меня увезли. Силой. Как и тебя. Мне было двадцать, Чонгук. Мой отец… он сказал, что это единственный способ спасти компанию, спасти семью. Что тебе с Чимином будет лучше без меня. Что я… что моя связь с тобой губит нас обоих. - Он говорил медленно, с трудом вытаскивая слова, которые, казалось, рвали ему горло изнутри. — Я верил ему. Я был молод, глуп и так сильно боялся, что они сделают с тобой что-то хуже, если я ослушаюсь. Я думал… я думал, что, подчинившись, защищу тебя. Что Ёнри будет держать слово и оставит тебя в покое. Я… — он сжал кулаки, и в его глазах, всегда таких непроницаемых, стояла такая бездонная мука, что Чонгук невольно отпрянул. — Я совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Я предал тебя. И себя. И каждый день на протяжении пятнадцати лет я жил с этим. Чонгук стоял, не двигаясь. Слова долетали до него сквозь туман ярости и недоверия. Они звучали правдиво. Слишком правдиво. В них не было пафоса, оправданий. Было только голое, выстраданное признание. — Ты… ты знал, — прошептал Чонгук, и его голос стал тихим, потерянным. — Ты видел, как он на меня смотрел. Ещё тогда, в оранжерее. Ты видел этот взгляд. И ты… ты ничего не сделал. Тэхён закрыл глаза, как от физической боли. — Видел. Чувствовал кожей. И проигнорировал. Потому что был слишком горд, чтобы поверить, что кто-то посмеет тронуть то, что принадлежит… — он запнулся, — …что важно мне. Потому что верил в силу договоров, в авторитет отца. Потому что был слепым, самоуверенным мальчишкой. И за эту слепоту мы оба заплатили сполна. Он открыл глаза. В них не осталось ничего, кроме смиренной, всепоглощающей боли и странного ожидания — как будто он ждал удара, заслуженного и окончательного. — Я не прошу прощения. Его нельзя заслужить. Я пришёл только за одним. Вытащить тебя отсюда. Сегодня. Сейчас. Если… если ты захочешь пойти со мной. Он протянул руку. Не как приказ. Не как требование. Ладонь была раскрыта вверх, пальцы слегка дрожали. Это был жест просителя. Жест человека, отдающего весь контроль в руки другого. Чонгук смотрел на эту руку. Руку, которая когда-то была для него всем — защитой, опорой, воплощением безопасности. Руку, которую он потом столько лет ненавидел во сне и наяву. Внутри всё кричало: «Нет! Не верь! Это ловушка! Он снова обманет!». Но что-то другое, маленькое, замёрзшее и почти умершее, вдруг потянулось к этому теплу. К этому голосу из прошлого, в котором не было лжи. К этой невероятной, невозможной уязвимости в глазах Тэхёна. Он медленно, будто сквозь толщу воды, поднял свою руку. Его пальцы дрожали ещё сильнее. Они повисли в воздухе в сантиметре от ладони Тэхёна. — Почему сейчас? — выдохнул Чонгук. — Почему именно сейчас ты решил всё исправить? Тэхён не отвел взгляда. — Потому что я увидел Чимина. Увидел в его глазах ту же ярость и ту же боль, что были когда-то во мне. И понял, что пока я выстраивал свою империю из стекла и стали, пока я пытался забыться в мести, я оставлял вас двоих гнить в аду, который отчасти создал сам. Я проспал пятнадцать лет, Чонгук. Но твой брат разбудил меня. Он напомнил мне, что значит бороться за тех, кого любишь. Даже когда кажется, что всё безнадёжно. Чимин. Услышав это имя, что-то окончательно дрогнуло в Чонгуке. Защемило сердце. Слёзы, которые он сдерживал, хлынули потоком, беззвучно катясь по щекам. Он не рыдал. Он просто стоял и плакал, глядя на руку Тэхёна, на его лицо, размытое в водяных бликах. — Он… он в опасности? — сдавленно спросил он. — Да, — честно ответил Тэхён. — Но не один. С ним Юнги. И они… они пытаются что-то сделать. Как могут. Я нашёл их. И сейчас мои люди защищают их. Но чтобы закончить это, чтобы разорвать эту паутину раз и навсегда, мне нужен ты. Твоё согласие. Твоя воля. Чонгук закрыл глаза. Перед ним пронеслись лица: испуганное, маленькое лицо Чимина; надменная усмешка Ёнри; и снова — лицо Тэхёна из оранжереи, освещённое солнцем и нежностью. Он сделал шаг. Его пальцы коснулись ладони Тэхёна. Прикосновение было как удар током. Тёплое. Сухое. Реальное. Чонгук ждал, что его тело отреагирует паникой, отвращением. Но вместо этого по коже пробежала странная, давно забытая волна… не безопасности. Ещё нет. Но чего-то вроде основания. Точки опоры в рушащемся мире. Тэхён не сжал его руку. Он просто позволил ей лежать на своей ладони, дыша глубоко и ровно, как будто боялся спугнуть этот хрупкий момент. — Пойдём, — тихо сказал Тэхён. — Давай уберёмся из этого места. Я обещаю, я не заставлю тебя делать то, чего ты не захочешь. Но позволь мне… позволь мне вывести тебя отсюда. Чонгук кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он позволил Тэхёну осторожно взять его за локоть и повести к двери. Его ноги были ватными, и он споткнулся бы о порог, если бы не крепкая, уверенная рука, которая тут же его поддержала, не прижимая, а просто страхуя. В коридоре лежал охранник — огромный, бесформенный ком в форме. Он тихо похрапывал. Тэхён провёл его мимо, не глядя на него. — Он… мёртв? — шёпотом спросил Чонгук. — Нет. Просто крепко спит. Надолго — так же тихо ответил Тэхён. В его голосе не было ни злорадства, ни жестокости. Была простая констатация факта. Они вышли на улицу. Ночной воздух ударил в лицо прохладой, смешанной с запахами города. Чонгук вдохнул полной грудью, впервые за много дней чувствуя, что в лёгкие поступает не затхлый страх, а просто воздух. У тротуара ждал чёрный внедорожник с затемнёнными стёклами. У открытой задней двери стоял мужчина в строгом костюме — Ли. Он кивнул Тэхёну и бросил быстрый, оценивающий взгляд на Чонгука, в котором не было ни любопытства, ни жалости, только профессиональная внимательность. Тэхён помог Чонгуку сесть в салон, его рука на мгновение легла на его спину — твёрдо, но нежно. Потом он обошёл машину и сел рядом, сохраняя дистанцию, но близко достаточно, чтобы чувствовать его присутствие. Дверь закрылась. Тишина салона, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя, была оглушительной. Чонгук прижался к окну, глядя на уплывающие назад огни мотеля, этого временного гроба. Он чувствовал, как его тело постепенно оттаивает от ледяного оцепенения, и на смену ему приходила дрожь — мелкая, нервная, неконтролируемая. Со стороны Тэхёна послышался лёгкий шорох. Он снял свой тёмный шерстяной пиджак и, не спрашивая, осторожно накинул его на плечи Чонгука, поверх его тонкой футболки. — Прохладно, — просто сказал Тэхён, глядя прямо перед собой. Пиджак был тяжёлым, тёплым и пахло им. Дорогой шерстью, лёгким ароматом мыла и… и им. Тэхёном. Этот запах был не таким, как в памяти — в нём не было сладковатых ноток юношеского парфюма. Он был сложнее. Суровее. Но в его основе всё равно угадывалось то самое, родное. Чонгук молча потянул полы пиджака, кутаясь в него. Дрожь понемногу стала стихать. Он украдкой посмотрел на Тэхёна. Тот сидел, уставившись в темноту за окном, его профиль был резким и напряжённым. На скуле играл нервный тик, а пальцы, лежащие на коленях, были слегка сжаты в кулаки. Он не выглядел победителем, спасшим принца из башни. Он выглядел… опустошённым. И бесконечно уставшим. «Он тоже боится, — вдруг осенило Чонгука. — Боится меня. Боится моего отказа, моего гнева, моего молчания». И эта мысль была настолько новой, настолько переворачивающей все его представления, что он не знал, как на неё реагировать. Машина плавно скользила по ночным улицам, увозя их прочь от кошмара. Но Чонгук знал — самый главный кошмар он увозил с собой, внутри. И человек, сидящий рядом, был неотъемлемой частью этого кошмара. И… возможно, единственным, кто когда-либо понимал его глубину. Он отвернулся к окну, чувствуя, как по щеке снова катится предательская слеза. Но на этот раз это была не только слеза боли. В ней была капля чего-то другого. Непрощенного, неразрешённого, но живого. Надежды? Слишком рано. Но какого-то… движения. После пятнадцати лет ледяного статичного ужаса. Он прошептал так тихо, что это было почти мыслью, вырвавшейся наружу: — Чимин… — Он в порядке, на сколько это возможно в данной ситуации — тут же, как эхо, откликнулся Тэхён, не оборачиваясь. Его голос был твёрдым. — Обещаю. И впервые за много-много лет Чонгук позволил себе хоть на йоту поверить в чьё-то обещание. --- Заброшенный склад на окраине Ёндынпо не был убежищем. Он был консервной банкой, запечатавшей в себе время, боль и память. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом ржавого металла, старого машинного масла и вечной сырости, просачивающейся сквозь трещины в бетоне. Свет единственной тусклой лампочки, которую Чимин сумел заставить работать от древнего генератора, выхватывал из мрака причудливые очертания: горы покрытых пылью ящиков, скелеты разобранных станков, груду проржавевших труб. Это был не дом. Это был саркофаг. Юнги стоял посреди этого царства запустения, не в силах согнать с лица оцепенение. Грубая ткань поношенной серой худи щекотала шею, запах чужого пота и пыли стоял в ноздрях. Его собственные дорогие вещи, аккуратно сложенные в углу на листе картона, казались теперь артефактами с другой планеты — яркими, бесполезными, вызывающими стыд. Он смотрел на Чимина. Тот двигался по складу с кошачьей грацией, знающей каждую щель. Проверял засов на двери, заглядывал в ящик с припасами, ткнул ногой в канистру — полная. Его движения были резкими, но точными, лишёнными суеты. В этом была какая-то дикая, звериная уверенность, которую Юнги никогда в жизни не испытывал. Он чувствовал себя беспомощным ребёнком, заблудившимся в лесу, в то время как Чимин был этим лесом рождён. — Ты можешь перестать смотреть на меня, как на экспонат в зоопарке, — не оборачиваясь, бросил Чимин. Его голос, хриплый от усталости и выкуренной втихомолку сигареты, разрезал тишину. — Или сядь. Или ложись. Или сдохни стоя. Но не стой столбом. Нервируешь. Юнги вздрогнул. Он медленно опустился на ящик, поставленный плашмя. Пыль облаком поднялась вокруг. Он закашлялся. — Извини, — пробормотал он. Чимин обернулся, уперев руки в боки. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из тёмного дерева — резкие скулы, тени под глазами, упрямый подбородок с едва заметной щербинкой от старой драки. В его взгляде не было прежней язвительности. Была усталость, граничащая с пустотой. — За что? За то, что кашляешь? Здесь вся атмосфера — одно сплошное «извини». — Он подошёл к ящику с припасами, вытащил две банки тушёнки, бутылку воды и пачку сухарей. Швырнул одну банку и воду Юнги. — Ешь. Не умрёшь с голоду сегодня, по крайней мере. Юнги взял холодную, скользкую банку. Он не был голоден. В горле стоял ком. Он смотрел, как Чимин армейским ножом с характерным щелчком вскрывает свою банку и, не используя вилку, начинает есть прямо оттуда, отламывая куски сухаря. — Как… как ты узнал про это место? — тихо спросил Юнги, вертя банку в руках. Чимин на секунду замер, его взгляд стал отсутствующим. — Дед. По отцу. У него была маленькая мастерская. Он делал мебель. Когда он умер, Ёнри всё забрал, продал, соскрёб до копейки. Но про этот старый склад, который дед арендовал ещё в семидесятые, он, видимо, забыл. Или счёл ничтожным. — Он отломил кусок сухаря, сжал его в пальцах. — Я нашёл ключи в старых дедовых бумагах, когда был подростком. Прятал их. Иногда сбегал сюда. Когда там, в особняке, становилось нечем дышать. Он говорил об этом без эмоций, как о погоде. Но Юнги слышал подтекст. «Сбегал сюда». От побоев? От унижений? От леденящего душу презрения? Он представил пятнадцатилетнего Чимина, пробирающегося сюда в темноте, зажигающего свечу в этом ледяном, тёмном пространстве. Один. Всегда один. — Я… я не представляю, — искренне вырвалось у Юнги. Чимин хмыкнул. — И не надо. Твоё воображение, судя по тем дурацким эскизам, что ты мне показывал в кафе, и так перегружено. Не засоряй его моим дерьмом. Он закончил есть, швырнул банку в пустой металлический бак — звонкий, тоскливый удар эхом разнёсся по залу. Потом поднялся, потянулся, кости хрустнули. Он подошёл к груде старого брезента и старых одеял в углу, начал раскидывать их, устраивая некое подобие лежанки. — Ты спал тут? — не удержался Юнги. — Иногда. Когда боялся возвращаться. Или когда возвращаться было некуда. Он сказал это так просто, что у Юнги снова сжалось сердце. Он вскрыл наконец свою банку. Запах тушёнки был резким, непривычным. Он взял кусок сухаря, макнул. Еда была безвкусной, как картон, но он заставил себя жевать. — Спасибо, — сказал он с полным ртом. Чимин, уже расстилая на полу что-то похожее на спальник, остановился. — За что на этот раз? За деликатесы? — За то, что взял меня с собой. За то, что не бросил там, в кафе, или на улице. Чимин обернулся. Его лицо в полумраке было нечитаемым. — Я не благотворительность, Юнги. Мне был нужен ты. Ты — связь с твоим братом. С ресурсами. С хоть каким-то шансом выбраться из этой ямы. Я использовал тебя, как ты использовал меня, чтобы вырваться из-под крыла своего цербера. Не рисуй из меня рыцаря. Он был жесток. Честен до беспощадности. И от этого его слова ранили меньше, чем сладкая ложь. — Я знаю, — тихо ответил Юнги. — Но всё равно. Спасибо. Мне… не с кем больше было идти. Молчание повисло между ними, тяжёлое и звонкое, как воздух перед грозой. Чимин отвернулся, закончил обустраивать лежанку. Потом сел на неё, спиной к ржавой стене, и достал из кармана ту самую, смятую, фотографию Чонгука. Он смотрел на неё не мигая, его пальцы осторожно касались края, словно боялись стереть изображение. Юнги видел, как дрожит его рука. Видел, как мышцы на его скуле напряглись, как он стиснул зубы, пытаясь загнать обратно что-то тёмное и страшное, что подступало к горлу. — Мы найдём его, — сказал Юнги. Он не знал, откуда в нём взялась эта уверенность. Возможно, из той же самой пустоты, что была в Чимине. — Тэхён… он ищет его. Я знаю. Он не остановится. — Твой брат, — прошипел Чимин, не отрывая взгляда от фото, — уже однажды его не остановил. Что изменилось? — Я изменился, — неожиданно для себя сказал Юнги. — И он… я видел его лицо перед тем, как сбежать. Он увидел в тебе отражение своей старой боли. Своей старой ошибки. Он больше не хочет быть тем человеком. Чимин резко поднял на него глаза. В них бушевала буря — ненависть, надежда, страх, всё вместе. — Ты веришь в эту сказку? После всего, что он с тобой сделал? Юнги задумался. Помнил ледяной голос в своей комнате, смятые чертежи, чувство полной беспомощности. — Я не верю в него, — наконец сказал он честно. — Но я верю в его боль. И в его желание эту боль исправить. Иногда это сильнее. Он встал, подошёл к своему картонному «углу» и достал оттуда смятую пачку сигарет и зажигалку — мелочь, которую судорожно схватил, убегая. Он редко курил, но сейчас тело требовало хоть какого-то якоря, хоть какого-то ритуала. Он прикурил, затянулся, и едкий дым обжёг лёгкие, заставив закашляться. Чимин наблюдал за ним с какой-то дикой, усталой усмешкой. — Грациозно. — Заткнись, — беззлобно бросил Юнги, откашлявшись. Он подошёл и сел на ящик напротив Чимина, на почтительном расстоянии. Выдохнул дым. — Что будем делать? Ждать здесь, пока нас найдут либо твой милый родственник, либо мой? — Нет, — Чимин спрятал фотографию. — Ждать — значит сдаться. Утром мне нужно сделать пару звонков. У меня есть… пара людей, которые могут что-то знать. Не о Чонгуке — Ёнри слишком хитер для этого. Но о его делах. О его слабых местах. Если твой брат действительно полез в эту кучу, ему понадобится информация изнутри. — Какие люди? — насторожился Юнги. — Такие же, как я. Те, кому он сломал жизнь, но не добил до конца. Должники. Обиженные. Тени, — Чимин говорил спокойно, как о погоде. — У каждого паука в подполье есть мухи, которые ждут момента ужалить. Юнги смотрел на него, на этого юношу, который в двадцать с небольшим знал о подполье Сеула больше, чем он, Юнги, знал о парижских домах моды. В нем было что-то пугающее и в то же время бесконечно притягательное. Сила, выкованная в унижении. Упрямство, не сломленное годами давления. — Ты не похож на него, — вдруг сказал Юнги. — На Ёнри. Чимин фыркнул. — Спасибо, что заметил. Я надеялся, что сходство семейное не такое уж явное. — Я не об этом. У него сила — от желания владеть. Унижать. Твоя сила… она от желания защитить. Даже когда кажется, что уже нечего и некого. Чимин замер. Он долго смотрел на Юнги сквозь полумрак, его глаза блестели в свете лампочки, как у ночного зверя. — Не приписывай мне благородства, Юнги. Всё, чего я хочу, — это вытащить своего брата из этой ямы и посмотреть, как тот ублюдок сгниёт в тюрьме. А потом, может быть, я сам сгнию где-нибудь в тишине. Но по своей воле. — Я тоже хочу тишины, — прошептал Юнги. — Но не такой. Не мёртвой. А тишины после бури. Когда уже не надо кричать, чтобы тебя услышали. Они замолчали. Снаружи донёсся отдалённый вой сирены, потом поглотился ночью. Генератор натужно подвывал где-то в углу. Юнги докурил сигарету, раздавил осколок о бетонный пол. — Я пойду, попробую поспать, — сказал он, вставая. Его ноги одеревенели. — Там, в том ящике, ещё одно одеяло. Грязное, но тёплое, — кивнул Чимин куда-то в темноту, не глядя на него. Юнги нашёл одеяло. Оно действительно пахло пылью и временем, но было толстым. Он устроился на своём ящике, завернувшись в него, положив голову на свёрнутую куртку. Поза была неудобной, холод просачивался снизу, но это было неважно. Он лежал с открытыми глазами, глядя в чёрное нёбо склада, на котором играли отблески от лампочки. Рядом, в нескольких метрах, сидел Чимин, неподвижный, как часовой. Его дыхание было едва слышно. — Чимин? — тихо позвал Юнги. — М? — Что мы будем делать, если… если он уже… — Не будет «если», — резко, почти злобно, оборвал его Чимин. — Пока я дышу, будет «когда». Когда мы его найдём. Когда вытащим. Понятно? В его голосе была такая железная, не терпящая сомнений уверенность, что Юнги почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то вроде восхищения. — Понятно, — прошептал он. Прошло ещё несколько минут. — Юнги. — Да? — Спасибо. За то, что не сбежал в самолёт обратно в Лондон, когда была возможность. Это было сказано так тихо, что Юнги едва расслышал. И так искренне, что у него в горле встал ком. Он не ответил. Просто перевернулся на бок, лицом к стене, чувствуя, как по щеке катится что-то горячее и солёное. Не от отчаяния. От странного, щемящего чувства связи. От понимания, что в этом ледяном, тёмном склепе, в самом сердце кошмара, он наконец-то не один. А Чимин сидел у стены, сжав в руке холодное лезвие ножа, и смотрел в темноту, за порог которой не смела ступить даже его собственная тень. Он охранял. Это было единственное, что он умел делать по-настоящему хорошо. И впервые за много лет у него было что охранять, кроме памяти и боли. Ночь затягивалась, густая и непроглядная. Где-то в её толще, в другом конце города, машина увозила Чонгука прочь от мотеля. А здесь, в пыльной утробе заброшенного склада, два сломленных сердца бились в унисон, отмеряя время до рассвета и до той бури, что должна была вот-вот обрушиться на них всех. —- Ёнри стоял посреди своего кабинета, сжимая в руке хрустальный бокал так, что тот грозил треснуть. На огромном экране перед ним была карта города с одной мигающей красной точкой — сигнал с тревожной кнопки из мотеля перестал поступать пять минут назад. На лице его не было ярости. Была ледяная, сосредоточенная холодность хищника, почуявшего в своём лесу другого, более сильного зверя. — Так значит, ты всё-таки решился, Ким Тэхён, — тихо произнёс он, и его губы растянулись в беззвучной, лишённой всякой теплоты улыбке. — Решился сунуться в мою нору и увести мою собственность. Сентиментальный дурак. Он поставил бокал, не допив, и подошёл к сейфу, вмонтированному в стену за картиной. Быстро набрал код. Внутри лежал не второй пистолет и не пачки денег. Там лежал старомодный, простой мобильный телефон. Ёнри взял его, включил и набрал единственный сохранённый номер. Трубку сняли после первого гудка. Никаких приветствий. — Говорите, — прозвучал на том конце нейтральный, слегка сиплый голос. — Пробуждение, — коротко сказал Ёнри. — Птенец улетел из гнезда. И за ним прилетел старый орёл. Похоже, он решил, что вырос из птенцов. На том конце секунду помолчали. — Понятно. Орёл забыл, что в этих лесах водятся и охотники покрупнее. Напоминание потребуется? — Потребуется, — кивнул Ёнри, и в его глазах вспыхнули холодные огоньки. — Но не грубое. Элегантное. Чтобы орёл понял, что зашёл на чужую территорию, даже не спросив разрешения. И чтобы птенец… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — …чтобы птенец понял, что новые крылья ещё не окрепли. И что безопаснее всего — вернуться в родное гнездо, где о нём позаботятся. — Будет сделано. Ожидайте инструкций. Связь прервалась. Ёнри выключил телефон и положил его обратно в сейф. Он подошёл к окну, глядя на ночной сад своего поместья, выстриженный с безупречной, бездушной геометричностью. — Бегайте, мальчики, бегайте, — прошептал он в стекло, запотевшее от его дыхания. — Наслаждайтесь иллюзией свободы. Чем ярче вспышка, тем больнее будет падение. А ты, Тэхён… ты только что подписал смертный приговор не только себе. Ты подписал его всем, кого пытаешься спасти. И я с большим удовольствием вручу тебе счёт. Он повернулся и налил себе новый бокал виски. На этот раз выпил залпом, чувствуя, как огонь растекается по жилам, согревая холодную, расчётливую ярость. Игра только начиналась. И он был уверен, что держит все козыри. Даже те, о которых его противники пока не догадывались.