His Best Fabrikator - Her Harmless Durast

Давид никогда не обладал цепким вниманием. По крайней мере, так считают окружающие его люди. Пока он сидит за верстаком, день пролетает незаметно вплоть до момента, когда темнота взывает к необходимости зажечь свечу. Рядом вечно кто-то болтает, но до тех пор, пока его имя не произнесут повышенным тоном, он предполагает, что эти разговоры его не касаются. Порой он забывает поесть, питаясь одним давным-давно остывшим чаем. Верстак ему роднее подушки и кровати, а бывали и те дни, когда он совершенно ими пренебрегал. Давид всегда обладал цепким вниманием. Он задаётся вопросом, который превращается в единственную имеющую смысл вещь на всём свете до тех пор, пока фабрикатору не удаётся найти решение. Он может часами разбирать теоремы, уравнения и системы, не ощущая усталости. Ничто не может по-настоящему отвлечь его от этих вещей. Даже когда его тело, наконец, требует удовлетворения своих потребностей, Давид, по крайней мере, продолжает думать. Его руки могут перестать переворачивать страницы, когда карандаш наконец-то приземляется на стол, но работе его ума нет конца. Он делит свой мир на три составляющие: вещи, которые он понимает, вещи, которые стоят понимания и вещи, не стоящие понимания вовсе. Но внимательному взгляду становится понятно, что разделение на три категории можно упростить до двух: наука и люди. Дом Давида сотворён из науки. Стены — известная переменная, фундамент — неизвестная. У его дома нет крыши, неизвестно, есть ли в нём двери и окна. В любом случае внутри него он в безопасности, согретый идеями и надёжно сфальцованный в вопросы. Науку возможно понять, она стоит понимания. Люди и само устройство общества — нет. Что в жизни бесконечно? Вселенная да человеческая жадность. Философ, перу которого принадлежат эти слова, провозгласил причину, по которой каждый гриш может обладать лишь одним усилителем. Алина Старкова, прочитав его, подумала о власти. Она была не единственной. Но когда изречение прочёл Давид, его разум захватила необъятность вселенной. Он держал эту идею близко к сердцу, в то время как разум скользил по другой половине, как ручей омывает камень. Ведь что известно Давиду о жадности? Ему чужды желания, привычные другим людям. А если желание и возникает — такое скромное, что его легче проигнорировать. Но Давиду знаком голод. Жажда к познанию. Необходимость понимать. Пока другие гонятся за любовью, властью или деньгами, он сосредоточен на одних только знаниях. Его вершина не в битве, не в складках простыней, а в открытиях, в постижении устройства вселенной.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Гриши протестировали его ещё ребёнком. На одном из вошедших был синий кафтан, на другом фиолетовый, третья была облачена в красное. Постучав в дверь, они спросили у его матери, где он. С раздражением человека, который давно перестал пытаться понять своего сына, она указала на задний двор. Экзаменаторы обнаружили его копающимся в грязи. Пока другие дети могли искать червей, лепить из грязи пироги или всего лишь копать, Давид пытался понять, почему земля становится мягкой, когда идет дождь, в то время как камни остаются твёрдыми. Он спросил об этом у матери, но та, покачав головой, лишь ответила, что в природе всё происходит так, как должно. Мальчик не заметил трёх подошедших к нему гришей. Ничего не изменилось ни когда его позвали, ни после того, как с ним поздоровались. Тот, что был в синем, задумчиво склонил голову. И лишь когда он присел, чтобы остановить ищущие руки мальчика, Давид поднял взгляд. Та, что была в красном, колебалась, понимая, что ей необходимо обратиться к ребёнку дабы узнать, обладает ли он способностью корпориала, но опасаясь испачкать кефту грязью. И тот, на ком был пурпур, улыбнулся про себя, уже зная, что мальчик другой. Определив, что Давид обладает способностями гриша, мужчина в синем начал говорить с ним обычным тоном, но в ответ получал только необычные ответы. — У тебя будет лучшая одежда, лучшая еда, всё, что душе угодно, — пообещал он. — Тебе бы этого хотелось? — Не совсем, — ответил Давид, его руки снова стали рыскать по земле. Женщина в красном нахмурилась, отряхивая грязь с края рукава. — И что же ты делаешь? — спросила она. С раздражением человека, привыкшего к тому, что его вечно перебивают люди, совершенно его не понимающие, он объяснил. Юноша в пурпурном улыбнулся и опустился на колени перед Давидом, не заботясь о грязи. — А что, если я скажу тебе, что место, куда мы хотим тебя отвезти, даст ответы на все твои вопросы и даже больше? За первый год обучения у нас ты узнаешь больше, чем мог бы за всю жизнь с родителями. Не обещания сладостей или теплых мехов привели Давида в Малый дворец, а обещание знаний и ответов на его вопросы. Тем не менее, спустя годы обучения находится вопрос, который беспокойно вертится в глубине его сознания. Однако он не осмеливается спросить, потому что впервые в жизни не уверен в том, что хочет знать ответ. Почему Женя Сафина, не являясь ни прочником, ни алкемом, проводит столько времени в мастерской Субстанциалов? Этот вопрос не вписывается в категории, на которые Давид поделил свой мир, но, тем не менее, он существует. Он привык путаться в действиях окружающих его людей. К чему он не привык — так это к заботе.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Женя наклоняется над его верстаком и проводит пальцем по чертежу, над которым он корпел с самого начала дня. Она ближе к нему, чем кто-либо за долгое время, но Давид обнаруживает, что не возражает. Она приятно пахнет — каким-то цветком или марципаном. — Разве процесс не ускорится, если поменять полярности местами? — задумчиво спрашивает она. — Нет, — Давид не утруждает себя объяснениями. Это лишь отнимает его время. Женя скрещивает руки на груди. — Почему? С несдержанным вздохом он начинает объяснять, но на полпути останавливается, понимая, что она в самом деле права. Впервые за несколько часов он отрывает взгляд от верстака. Она улыбается своей победе, и живот Давида, кажется, внезапно опускается, как мениск на бюретке с открытым краном. Он не возражает против этого чувства. Его взгляд возвращается к чертежу, но титрант уже выплеснулся из бюретки, а рН полученного раствора изменился. На этот раз он понятия не имеет, что это значит.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Дарклинг тоже навещает Давида, задавая вопросы о его работе. Заклинатель понимает, о чём говорит — что ни изречение, то попадание в десятку. Вопросы открывают перед Давидом новые и неожиданные пути. Он взволнован открывающимися перспективами, но по какой-то причине происходящее заставляет его нервничать. Однажды Дарклинг решает заговорить об усилителях. Он предоставляет Давиду новые знания о вещах, которые должны быть невозможны, излагает теории, которых нет ни в одной из книг, что он прочёл. Эти идеи — чистой воды безумие, и в то же время они имеют смысл. Давид обдумывает их, и хотя Дарклинг не упоминает имя Ильи Морозова, он догадывался, откуда идеи берут корни. До него доходили слухи, распространяемые другими Субстанциалами, и его острый ум мгновенно улавливал связь. Дарклинг хочет, чтобы Давид изготовил усилитель, которого прежде свет не видывал. Однако за великую власть положено соразмерная плата, и цена ей — свобода. Дарклинг уверяет Давида, что станет контролировать силу владельца только в случае необходимости. Он утверждает, что сомневается, что до этого когда-нибудь дойдет. Давид делает набросок ошейника из оленьих рогов и вспоминает одно из имен Ильи Морозова — Кузнец костей. Голос в его затылке шепчет мерзость. Он игнорирует его. Ведь что Давид знает о жадности? Ему известно, что вселенная бесконечна, но он ещё не узнал о безграничности человеческой алчности. Он ещё не осознал собственную жадность в своей неутолимой жажде знаний.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Давид не может посмотреть Алине в глаза. Её плечи ссутулены в попытке отдалиться от Дарклинга, но стан возвышается всё так же вызывающе. Он не знает, что движет ею. Она произносит его имя в мольбе. — Не делай этого. Фабрикатор бросает на неё быстрый взгляд, но не выдерживает и поспешно отводит глаза. Голос Дарклинга звучит спокойно: — Давид осознаёт будущее. Он тоже так считал, но страшная паника в глазах Алины, контрастирующая с прищуренным гневом Дарклинга, заставляет его усомниться. Дарклинг обещал, что будет контролировать силы Алины только в случае необходимости. Во благо Равки. Одна девушка в обмен на благополучие Равки. Давид знает статистику лучше большинства, но даже если бы и не знал, ситуация все равно оказалась бы ясной. Что такое один человек в масштабах целой страны? — Он достаточно умён чтобы не сопротивляться, — то, как Дарклинг говорит об этом, раздражает его. Сколько раз люди говорили ему, что он обязан лучше всех понимать, что верно, а что нет, просто потому что он такой умный? Всю его жизнь люди использовали его интеллект как оскорбление против него же самого, когда его совершенно рациональные действия по какой-то причине оскорбляли их. Но сражаться было бы не разумно, он в любом случае не планирует. Так отчего же он чувствует себя оскорбленным? Почему голос Дарклинга ощущается кинжалом у горла? Давид стоит за правым плечом Алины и ждет. Она вздрагивает, когда пальцы Дарклинга касаются ее кожи, прижимая оленьи рога к шее. Давид припаивает кусочки друг к другу медленным взмахом руки. Неорганические минералы соединяются вместе до тех пор, пока воротник не становится одним цельным куском кости. Кузней костей. Отвращение скручивает его желудок, но то, что не подлежит предотвращению, уже свершилось. Он выпускает ошейник из пальцев и шепчет: — Дело сделано. Дарклинг сжимает пальцы на левом плече Алины, и ночь вокруг них разбивается вдребезги. Из неё льется свет, яркий и интенсивный, расходящийся во всех направлениях. Волна за волной, каждая более ненужная, чем предыдущая. Что в жизни бесконечно? Вселенная да человеческая жадность.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Дарклинг солгал.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Давид сидит за своим рабочим столом, а дни текут вокруг него, люди умирают, и даже преданность оказывается не вечной. До тех пор, пока женщина в ошейнике не садится против него. Она сидит на той же табуретке, с которой раньше наблюдала за его экспериментами Женя. Ему интересно, где она, но Давид слишком боится задавать вопросы, касающиеся Жени Сафиной. Алина спрашивает о его знаниях, и то, как звучит её обращение, напоминает ему Дарклинга, но он все равно отвечает правдой. Давид знал о людях не так много, но этого было достаточно, чтобы распознать боль в её глазах, когда он признаётся, что всегда знал — ошейник сделает её рабыней. Преданность Давида была неизменна. Он всегда был за Равку, за людей, окружающих его. Но он поверил не в того человека. Он изо всех сил пытается донести до неё эту мысль, да вот только Давид никогда не был хорош в обращении со словами. — Я создаю вещи, а не уничтожаю, — твердит субстанциал, глядя на свои пропитанные чернилами руки. С тем же успехом они могли быть испачканы кровью. Отдалённо его разум напоминает ему, что оба вещества содержат железо. На некоторое время она замирает, обдумывая его слова, а Давид ожидает исхода тяжбы, на которую он пошёл добровольно. Он не думает, что когда-либо так надолго отрывался от своей работы в мастерской. Ноющая глубоко внутри часть его хотела бы, чтобы он проводил время, глядя на Женю. Но Алина не находит для него приговора. Или, по крайней мере, ни одного подходящего для того выражения. Она просто желает ему удачи в нынешнем проекте и разворачивается, чтобы уйти. Давид снова горбится над бумагами. — Я не верю в удачу, — слова означают именно то, что он имеет в виду. Или, по крайней мере, он знает, что когда-то имел это в виду. Потому что если удаче удастся сохранить Женю в безопасности, где бы та ни была, он надеется, что портниха удачливее других.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Он работает на крыше, когда Алина решает, что у неё ещё остались вопросы. Гигантские зеркальные тарелки так медленно приобретают нужную форму, что разочаровывают, как ни один другой проект. У них недостаточно времени. Недостаточно времени, чтобы изготовить их и сделать это правильно. Времени всегда катастрофически мало, когда речь идёт о подготовке к наступлению Дарклинга. Ему подумалось, будто она хочет узнать что-то ещё об Илье Морозове; он вызверился на неё, пускай и совсем этого не хотел. Давид в самом деле пытался работать над тем, как разговаривает с другими. Женя обычно бормотала себе под нос, когда думала, что Давид не обращает на неё внимания или прикидывается дураком. Ей хотелось, чтобы он не просто шевелил ртом в разговорах с другими, но и был способен убедиться, что правильно всё понял, в том числе и себя. Вместо этого Алина спрашивает, можно ли снять с неё ошейник. Но ценой её власти по-прежнему является свобода. Сломать его означало бы убить её саму и всю Равку впридачу, если не весь мир. Потенциальные результаты катастрофы умалят ужасы каньона до рассечённого одним махом листа бумаги. Он удивлён, почему Алина не задала этот вопрос раньше. Не понимает, почему она спрашивает именно сейчас. Разве не догадывается, что, если бы ошейник можно было снять, Давид сам предложил бы это сделать? — Ох, — тихо отвечает она. Её взгляд выглядит затравленным, и Давид знает, что сыграл в этом определённую роль. Не только жадность Дарклинга к власти привела их сюда. Это также была и жадность Давида к знаниям. Алина отнимает у него склянку с чернилами, которую он вертел в пальцах последние минут пятнадцать, не помня, как та оказалась у него в руках. Наконец она высказывает ему свой вердикт. — Даже если бы ты этого не сделал, Дарклинг нашел бы кого-нибудь другого. Не такой приговор он ждал, и уж тем более не такого он, по собственному мнению, заслуживал. Это прощение. Давид удивляется тому, как звучание голоса Алины могло напомнить ему Дарклинга. Она откладывает чернила подальше от него, и по какой-то причине он понимает, что сейчас, может быть, единственный шанс. Он спрашивает о Жене Сафиной. — Я слышал… — фабрикатор немного заикается. — Я слышал, что Женя была на корабле. С Дарклингом. — Да, — Алина отвечает просто и без обиняков. Давид внезапно осознает, насколько раздражающими, должно быть, являются его собственные короткие ответы. Неудивительно, что Женя что-то бормотала себе под нос. — Она в порядке? — Я не знаю. Она была там, когда мы сбежали, — женщина, казалось, колебалась, прежде чем, наконец, сказать. — Я умоляла её уйти с нами. — Но она осталась? Алина кивает, и сердце Давида насквозь прошивает уколом боли. Как они оказались по разные стороны этой войны? — Сомневаюсь, что у неё был выбор. Давиду знакомо это чувство. — Я должен был… — Что? Что он должен был сделать? Он не был уверен, но знал, что мог сделать больше. — Мы делаем всё, что в наших силах, — Алина предлагает принять эти слова как своего рода утешение. Давид бросает взгляд на плоды своей работы и хмурится. Может быть, другие люди и сделали всё, что могли — такие люди, как Алина. Но Давид определенно не был к этому причастен.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Стеклянные тарелки работают. Они ужасающе разрушительны, и создал их Давид. Я создаю вещи для разрушения. Толпа гришей ликует.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Времени было недостаточно. Колокольчики предупреждающе зазвенели, и, хоть оружие и было готово, времени всё ещё катастрофически не хватало. Ничегои нападут с минуты на минуту, а без Алины все эти огромные постройки и вовсе бесполезны. Два ничегоя сбивают тарелку с крыши. К ней был приставлен один фабрикатор. Пая. Она была умной, полезной, терпеливой. Она кричит, падая, и Давид думает, что это худший звук, который он когда-либо слышал. Но затем раздается лязг бьющегося стекла, усиленный гигантскими размерами нападающего, и Пая перестаёт кричать. Давид понимает, что на самом деле худшим звуком является тишина, в которой должен быть крик, должна быть жизнь. Оцепенение не выпускало его из стальных клешней с тех пор, как прозвучали предупредительные колокола, но теперь он бросается в бой и метает гранату. В течение последних нескольких недель к его спине была привязана винтовка, и Давид ненавидел каждую прожитую с этим грузом минуту. Он неуклюже перекладывает её в руки и делает всё возможное, чтобы сдержать неудержимое. — Давид! — Алина прибывает на крышу, и, хотя уже слишком поздно: одно блюдо далеко не так мощно, как два, он все равно сигнализирует гришу, управляющему щитом. Взрыв оказывается сильнее, чем он предполагал, и он понимает, что силовое превосходство на самом деле на стороне Алины. Он думал, что видел глубины её сил в лесу, когда Дарклинг неограниченно пользовался ею. Что-то в глубине его сознания не совсем складывается, но даже Давиду трудно что-то подсчитать в этом хаосе. Палящие лучи прорезают тени. И всё равно это бесполезно. Люди умирают. Его друзья умирают. Люди, с которыми он вырос, которых знал большую часть своей жизни, обессиленно падают, и он ничего не может сделать, чтобы это предотвратить. Они отступают с крыши. Внутри Малого дворца они изо всех сил стараются всё спланировать, но Давид знает статистику и не видит никакой вероятности хорошего исхода. Даже Алина предупреждает о том, что шансы невелики. По какой-то причине это почти успокаивает его, и он внезапно обнаруживает, что говорит. — По крайней мере, с ничегоями бой будет относительно быстрым. Я говорю, что мы будем сражаться. Другой гриш смотрит на него с удивлением. Оно отражает его собственный шок. Я не создаю вещи для разрушения. Я создаю вещи, способные даровать выживание. Он поворачивается к Алине и смотрит ей в глаза: — Мы делаем все, что в наших силах. Он почти спокоен, потому что наконец-то делает всё, что в его силах. Он не просто сидит в мастерской, пока всё остальное проходит мимо него. Он бросает гранаты, он бежит, он стреляет, он сражается. Его сердце бьётся при воспоминании о Женином смехе. В часовне Алина и Дарклинг спорят о судьбе мира. Он видит приливы и отливы жадности между ними и надеется, что Алину не затянет это течение. А затем на мгновение мир перестает вращаться вокруг своей оси, вокруг солнца, вокруг центра галактики. Давид не подумал бы, что это возможно, нахмурился бы от самого предположения об этом и немедленно пустился бы в подробное толкование гравитационного вращения. Однако Дарклинг кладёт руку на плечо женщины в капюшоне, говорит: «Покажи им», и тогда всё останавливается. Шаль спадает с лица Жени, и даже сердце Давида на мгновение замирает. Раздается громкий стон, и Давид понимает, что источником является он. Гравитационное вращение возвращается с удвоенной силой, и Давид спотыкается. Он бежит вперёд и игнорирует всё, кроме Жени. Тянется к ней, и она вздрагивает. Давид колеблется, опасаясь причинить ей ещё большую боль. Она покрыта следами укусов, приподнятыми чёрными гребнями плоти и скрученными комками ткани. Женя начинает плакать единственным оставшимся у неё глазом. Давид обнимает её и медленно уводит. Дарклинг может убить его в любой момент, сразить в одно лишь мгновение, Давиду все равно.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Они называют её Сокрушённой. Давид не понимает, что они имеют ввиду.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Она — тигельная сталь. Сложная смесь железа, песка и золы, нагретая нефтяным коксом до тех пор, пока не образует гетерогенную расплавленную жидкость. Остывая, она не застывает равномерно, вместо этого на поверхности появляется рисунок, напоминающий древесное зерно. Некоторые места затёрты, чтобы стать гладкими, яркими и мерцающими на свету. Другие участки заточены до острот. Есть и трещины. Некоторые из них являются большими, очевидными слабыми местами. Другие трудно увидеть, но они всё ещё присутствуют и являют опасность. Это части её тела, спаянные вместе в её лучшей попытке остаться целой. Она — тигельная сталь, и она прекрасна. Он проводит с ней больше времени, чем кто-либо другой. Остальные слишком суетливы для неё. Он остается позади и, поддерживая её нетвёрдые шаги, анализирует её композицию. Он восхищается её фундаментальной силой, но он также восхищается и её слабостями. Он регистрирует каждую трещину, излом и охрупчивание. Он изучает точки сварки и удивляется теплу, которое, должно быть, было выделено, чтобы на свет появилась она.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Он ненавидит пещеры по отличной от остальных причине. Другие не выносят тесноты, недостатка солнечного света, грохота оседающей земли или ощущения, что их похоронили заживо. Давид ненавидит пещеры, потому что они сырые. Влага убивает книги, портит их и чернит плесенью. Он находит дневники Ильи Морозова, открытие всей его жизни, жестоко сваленными в лужи гнили. Страницы рвутся, корешки гнутся, бесценная информация теряется навсегда. Он кричит: «Вы не можете... Вы не могли хранить здесь дневники Морозова. Он — бог!» Его глаза расширяются от ужаса, но, когда он оглядывается, кажется, что никого это не заботит и в половину так же сильно, как его. Апрат и его охранники-священники пожимают плечами, и, хотя его сокурсники выглядят мрачными, они ничего не говорят. У Давида возникает ощущение, словно он вот-вот заплачет. Неуверенная хватка укрывает его ладонь, когда Женя предлагает ему утешение. Ему напоминают, что знание не так важно, как люди, что его жадность заключается в знании, что его знание привело к смерти других. Ему напоминают, что знания Морозова убили бесчисленное количество людей и безвозвратно сломали хребет его стране. К Давиду возвращается самообладание, и хотя он бормочет себе под нос, он ставит жизни людей в этих пещерах выше жизней книг. Он с головой погружается в свою работу, но не забывается.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

— Что, чёрт возьми, случилось с твоими волосами? — в ужасе спрашивает его Женя. — Я отрезал их, — отвечает Давид. Он хмурится, разве это не очевидно? — Зачем? — Они продолжали лезть в глаза, а откидывать их каждый раз — трата времени. Поэтому я избавился от них. Её испуганное лицо на мгновение дрожит, и Давид беспокоится, что причинил ей боль, но она тут же разражается смехом. — Иди сюда, — она усаживает его на стул спиной к себе. Нежные пальцы расчёсывают его волосы, и он прикрывает глаза, довольный этим ощущением. Мягкий скрежет ножниц наполняет воздух, и он чувствует, как волосы щекочут его голову. Закончив, она протягивает ему зеркало. Он не видит разницы, ведь это всего лишь волосы. Но её улыбка стоит того. — Я больше ни за что не подпущу тебя к ножницам. — ...Но они нужны мне для работы...

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Давид заботится о своих часах тщательнее, чем о себе. Его могут не трогать восходы и закаты солнца, но других они волнуют, а он заботится о них. В какой-то момент становится ясно, что Толя должен быть в состоянии сказать время, если их план сработает. Он отдаёт ему часы.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

С ночи нападения на Малый дворец Давид узнал о кандалах Алины. Отдельные кусочки головоломки, о которых он и не подозревал, внезапно складываются в единый пазл. Он листает журналы, чтобы узнать, откуда корнями тянется знание о невозможности двух усилителей для одного гриша. Что в жизни бесконечно? Вселенная да человеческая жадность. Он знает, что она пойдет за третьим усилителем.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Он разрабатывает мазь для Жени, которая поможет её ранам зажить и облегчит боль. Она также уменьшает и шрамы, но это не особенно заботит его. Он просто рад, что это делает Женю счастливой. Когда они впервые пришли в пещеры, она заперлась там. Он, как и Алина, пытался выманить её, но ничего не вышло. Только когда Тамар вызвала её на боевую тренировку, она, наконец, покинула свою комнату. Часть Давида хотела, чтобы он был тем человеком, которому удалось вытащить её из этой тьмы, но эта часть была маленькой и несущественной по сравнению с остальным его существом, и то было вне себя от радости, что она вообще вышла. Она продолжает закрывать лицо, но Давид знает, что она сильнее этого. Может быть, не сейчас, может быть, не в ближайшее время, но однажды она сможет идти вперёд, не помня стыда. Он надеется, что она позволит ему шагать рядом с ней.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Алина даёт ему возможность остаться в пещерах, спрятаться в архивах, пока команда отправится на поиски Жар-птицы, что сможет обезопасить команду от верной смерти. Он даже не задумывается об этом. Но приносит с собой дневники.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Туннель взрывается и рушится вокруг них. — Метан йез, — сообщает им Давид. Взрывоопасный болотный газ. Они чуть не потеряли Сергея и Стигга. Как только им удаётся вытащить их, все садятся на землю, беспокойно дыша. — Все в порядке? — спрашивает Мал. — Лучше не бывает, — голос Жени дрожит. Давид поднимает руку: — А у меня бывало и лучше. Все начинают смеяться, и Давид не уверен, в чём заключается причина. Подобное случается часто, но в этот раз он смеётся вместе с ними. Он знает, что они его друзья и что на самом деле они смеются не над ним. Год назад он не смог бы этого понять.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Давид несколько раз чуть не погибает, замедленный весом дневников Морозова в его рюкзаке. Он не снимает его.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Князь Николай приходит им на помощь. Давиду он всегда нравился — умный и увлечённый знаниями и открытиями. Он отвозит их к Прялке, каждым последующим транспортом удивляя пуще предыдущего. Давид взволнован более, чем когда-либо. А потом Король требует встречи с Женей. Она выглядит слабой, и глаза её расширены, как у загнанного животного. Он не знает, в чём причина, но это известно Алине. Она отводит Женю в сторону и собирает по кускам. Вернувшись, она берет Давида за руку. Он вопросительно смотрит на неё, но не уверен, в чем заключается его вопрос. Он догадывается, что даже если бы и знал, побоялся бы спросить. Она стоит перед Королем и Королевой Равки, и, пускай её накрывает дрожь, она стоит во весь рост. Она — тигельная сталь. Она дрожит. И она прекрасна. Женя объясняет свои трещины и разломы, бросает взгляд на Давида, а затем стыдливо отводит глаза. Он больше не хочет, чтобы она так смотрела на него, не хочет, чтобы она боялась его осуждения. Король останавливается перед Женей, и Давид понимает, что ни к одному человеку в своей жизни он не испытывал такой ненависти. Даже к Дарклингу. Пусть это иррационально — поступок одного мужчины по отношению к женщине вызывает в нём больше гнева, чем то, что другой мужчина сделал со всей страной. Но Давид знает, что власть рациональности над миром ничтожно мала. — По крайней мере, теперь ты выглядишь такой, какая ты есть на самом деле. Сокрушённая, — слово, сорвавшееся с уст короля, ударило её, как пощечина. Мал поднимает кулаки, руки Тамар тянутся к топорам, и Тойя рычит. Давид не двигается, не дышит. У него нет оружия. Он вдруг пожалел, что не прихватил с собой из Малого Дворца винтовку. Если бы он это сделал, то выстрелил бы монстру в мочевой пузырь. Он выживет, но будет страдать от боли и смущения. Женя останавливает остальных рукой и каким-то образом держит себя ещё строже. Она что-то шепчет ему на ухо, и Король Равки бледнеет перед ней в неподдельном ужасе. — Надеюсь, это стоило того, чтобы вкусить меня. Давид не знает, на что надеется он. Она — тигельная сталь, но она оседает, когда Король и Королева, наконец, уходят. Давид тянется к ней, и она с рычанием сбрасывает с себя его руки. — Не надо! — портниха вытирает свой единственный глаз, чтобы предотвратить слёзы, угрожающие пролиться. — Мне не нужна твоя жалость. Ты не понимаешь, — она закрывает своё прекрасное лицо руками, чего не делала со времён пряток в пещерах. — Никто из вас не понимает. Давид пытается снова, тихо произносит её имя, но она всё равно набрасывается, как загнанное в угол животное. — Не смей. Ты никогда не обращал на меня внимание до того, как я стала такой, до того, как я была сломлена. Теперь я всего лишь безделушка, которую тебе нужно починить. Он никогда не думал, что она сломана, никогда не думал, что её нужно починить. Он видел её раны, трещины, разломы, но не стоял рядом с ней, чтобы залечить их. Он знает, что она способна справиться сама, уже починила некоторые из них. Он видел сваренные части её души, и они так же прекрасны. Всё, чего когда-либо хотел Давид — стоять рядом с ней. Он не силен в словах, но всё равно пытается. — Я разбираюсь в металле. — Какое это имеет отношение к делу? — Я… Я не понимаю и половины того, что происходит вокруг меня. Я не понимаю шуток, закатов или поэзии, но мне знаком металл, — он смотрит на свои пальцы. Они слегка испачканы чернилами, которые никогда полностью не смоются. С них капает кровь, к которой он никогда не прикасался напрямую, но, тем не менее, она пролилась из его рук. — Красота была твоей броней. Она хрупкая, показная. Но что внутри тебя? Сталь. Храбрая и несокрушимая. Она не нуждается в починке. Он делает неловкий шаг вперёд и берет её лицо в ладони. Один из его больших пальцев скользит по приподнятому краю шрама. Он наклоняется и целует её. Женя напрягается, и Давид беспокоится, что причинил ей боль. Он думает о человеке, которого она ненавидела так сильно, что венчала собственное тело ядом. Но прежде чем он успевает отстраниться, она обнимает его. Поцелуй обжигает — теплее, чем пламя, подпитываемое чистейшим нефтяным коксом. Он чувствует, как их металл спаивается воедино. Его руки запутываются в её волосах, и он наслаждается мягкими линиями её тела, притягивая её к себе. Давид давно любит Женю. Он не знал, как назвать это чувство, не знал даже, что с ним делать. Но он давно отдал ей своё сердце. Кто-то прочищает горло, кто-то свистит, и они отрываются друг от друга. Давид яростно краснеет, Женя ухмыляется. Он смотрит на её улыбку, и она уже не та, что была тогда, в мастерской. На её губах появляется жесткость, которой раньше не было, а уголок рта почернел от одного из шрамов. Но желудок Давида падает точно так же, как и тогда. Кран на бюретке закручивается до упора, мениск титранта падает, и рН раствора меняется. Но теперь он знает, что это значит. Любовь.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Мир Давида разделился на новые категории. Их всего лишь две. Вещи, которые он знает, и вещи, до сих пор ему неизвестны. Он больше не делит мир на то, что, по его мнению, стоило бы узнать. Он не думает, что всё, что касается людей, должно оставаться нетронутым. Он знает, что наука — не самое главное. Пускай он всё ещё довольно далеко.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Женя обнимает его, когда он плачет. Как могла такая безобидная и благая идея, как люмия, возыметь такой потенциал для разрушения? Она была сделана лишь для того, чтобы усилить силы Алины. Дарклингу никогда не следовало использовать её, в особенности для того, чтобы расширить каньон. Давид считал себя умным, создав более безопасную вариацию жидкого огня, чем та, что была изобретена Морозовым. Реакция, которая создаёт только свет, а не тепло. Он привык изобретать оружие: вещи, которые сеяли разрушение, чтобы они могли жить. Но это была всего лишь случайная идея, что-то с низким потенциалом для применения… просто для удовольствия. Она гладит его по волосам и даёт ему понять, что не винит его. На самом деле, никто его не винит. Но Давид винит себя. Он знает, что кровь на его руках загустела. Его преступление, его жадность всё ещё в жажде знаний.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Дарклинг вновь нападает на них у Прялки, где они надеялись быть в безопасности. Давид стоит над Женей, пока та нависает на коленях над Адриком, в луже крови. Он стреляет в атакующую толпу. Его цель ненадежна, но ему все равно. Он больше не отступит. Это иррационально, но Давид готов умереть, защищая своих друзей, людей, которых он любит. Дневники остались за Прялкой, но он не замечает этого, пока они снова не оказываются в безопасности. В безопасности... Насколько это возможно.

━━━━━━━ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ━━━━━━━

Он разъясняет потенциал невидимости для Алины. У той получается заставить ботинок исчезнуть. Женя вскрикивает, Алина вторит ей визгом, вскидывая руки в воздух. — Давид, я когда-нибудь говорила, что ты гений? — Да. — Я говорю тебе это снова. Позже он вслух жалеет, что дневники Морозова больше не в его руках. Алина бросает на него странный взгляд — как будто ей хочется смеяться, плакать и ударить что-то одновременно. Он думает, что понимает. Илья Морозов тоже был гением.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Женя помогает ему изготовить больше люмий и взрывных порошков для светошумовых бомб и гранат. Есть что-то тревожное и удовлетворяющее в том, чтобы вооружить люмию. Пускай это лишь защита, она все равно будет использована против человека, который всю эту кашу изначально заварил. Они не пойдут в финальную битву. Давид не может сказать, какое чувство превозмогает над вторым — облегчение или стыд. Но остальные убеждают, что ему следует остаться с Женей и Мишей. Кроме того, это не значит, что он отказывается бороться за них, это не значит, что он бежит. Давид выполняет приказы командира, которому доверяет. В любом случае, он ужасно целится из винтовки. Поэтому он снарядит друзей в бой и останется, чтобы помочь Жене обезопасить Мишу. Он будет продолжать думать и творить. Алина заходит на кухню, которую они превратили в импровизированную мастерскую. — Это совершенно безопасно? — Ничто не является полностью безопасным, — отвечает Давид. — Как обнадеживающе, — категорично и отчуждённо бросает она. Давид мрачно и саркастично улыбается: «Я рад». Он не знает, когда успел научиться сарказму. Но он помнит, в какой момент узнал, что знание может быть принесено в жертву алчности. Его можно исказить, им можно злоупотребить, оно повсеместно используется во вред. Но Давид был создан для знаний, стремления к ним. Поэтому он будет продолжать осторожно преследовать свою самую заветную цель — чтобы его открытия использовались для выживания, а не убийств. Ведь что в жизни бесконечно? Вселенная да жадность людей. Теперь он знает о своей жадности. Но он будет работать и работать, пока алчность не обернётся во благо.

━━━━━━━ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Давид держится за Женю, пока они смотрят, как густые тени каньона оседают на землю, растворяясь. Они не знают, что произошло, не знают, кому удалось выжить. Но Давид испытывает гордость, осознавая, что он помог разрушить то, что посредством его действий однажды едва не было усугублено. Чернота Жениных шрамов сменяется едва заметными следами теней. Он целует её. — Ты была прекрасна в мастерских. Ты была прекрасна, когда впервые сняла капюшон. Ты была прекрасна, когда дрожала перед чудовищем и ты особенно прекрасна сейчас, когда после множества сражений нам удалось победить. Ты красива и всегда будешь таковой. Она закатывает глаза, а Давид в замешательстве хмурится. Он знает, что плохо владеет словами, но на этот раз ему показалось, что вышло неплохо. Он догадывается, что не понимает поэзию и романтические намерения так хорошо, как ему казалось. То есть, не понимает совсем. — Ты же знаешь, что можешь просто сказать, что любишь меня, — смеётся Женя. — Разумеется я люблю тебя, — он понимает, что, должно быть, впервые произносит это вслух. Её улыбка настолько яркая, что, если бы она направила её на каньон, он уверен, тот пал бы перед нею. Как и он сам. — Я тоже люблю тебя, идиот.

━━━━━━─ㅤ≪ ☪ ≫ㅤ─━━━━━━

Он гений. Он идиот. Ему известно о бесконечности жадности и вселенной. Его руки привели к гибели многих, но ещё большее количество ему удалось спасти.