the hills

в такие моменты, как этот, кенни жалел о своей бедности особенно сильно. хотя слово "жалость" не было верным. он ненавидел ее и в то же время привык, как к старой супруге, не мог выносить, но вместе с тем она была в нем, в крови и костях, въелась в него, как ментоловый дым, и он, по правде говоря, не верил уже, что расстанется с ней. он и забыл о ней как-то, вернее не обращал внимания, как и все в его окружении, но порой она давала знать о себе. вот как сейчас. — я сейчас яйца себе отморожу, – громко жалуется кенни и жмется к теплой туше. его куртке лет десять как минимум, и с таким же успехом он мог накинуть на себя наволочку от подушки. туша не реагирует, сползает ниже, но кенни подхватывает, не позволяя упасть. туша, кстати, для туши слишком красивая, даже будучи пьяной в хлам. ещё немного и он бросит ее в ближайших кустах, а потом всю жизнь будет дрочить на светлый образ. ну да. ебанный такер. а ведь кенни могло – да что там могло, так бы и произошло! – перепасть. он мог бы не плестись ранним утром, – спасибо, хоть лето, лишь немного прохладно – неся за собой 70-килограммового парня, а лежать в постели с этим самым парнем, и ему бы не было холодно, совсем нет, ему было бы горячо, так горячо – и пальцы ледяные во рту, на подбородке, в волосах – везде, везде горячо, и кожа тоже холодная, ну почему он весь холодный, – чтобы ты согрел – а рот горячий, такой красивый блядский рот на красивом блядском лице; он мог быть там, в нем, с ним. если бы крэйг мать его такер не набухался до отключки. — ебанное животное, – шипит кенни. — сам такой, – отвечает животное. кенни закатывает глаза. проснулся, значит. вовремя. крэйгу повезло, что кенни порядочный – ха – мужчина, который не станет пользоваться человеком в отключке. в понимании кенни это пиздецки странно, даже по его меркам, да и трахать бревно по сути он не видит смысла. он роняет крэйга на первую попавшуюся поверхность, ей оказывается детская горка. они находятся на детской площадке, и кенни слишком устал, дабы тащить его дальше, а сам крэйг, очнувшись, не проявляет желания пользоваться ногами. уебище смотрит на него своими глазами и выглядит почти трезвым; почти — это расфокусированный взгляд и румянец на щеках, но кто знает, может, это все холод. он лежит на спине, и рожа у него до того серьезная, что кенни не может сдержать смех. он легко взбирается на верх горки и присаживается, достает сигарету. крейг отрывает глаза от неба и, запрокидывая голову, пялится. — продолжишь лежать так – почки застудишь, зад отморозишь. крэйг моргает – один раз, второй. шумно выдыхает. взгляд у него такой непонятный, будто бы в миг протрезвевший. у меня что, думает кенни, третий глаз открылся или типа того. — что, – не выдерживает он. — идиот, – говорит крэйг. кенни не успевает возмутиться. – какого хуя ты в платье? а это. вместо ответа он вытягивается в полный рост, крейгу приходится спуститься ниже. он долго смотрит на ноги с этим своим непонятным выражением лица так, что у кенни в груди что-то колет и сжимает. а он ведь не собирался вспоминать, зачем теоретически его позвали на вечеринку, сам не до конца осознал, что произошло. и пусть у них пока ничего не было, этот вечер ещё не закончился. или крейг в красках представлял, как будет его пиздить. да, этот вариант также был возможен. — и этот человек мне жалуется, что ему, видите ли, холодно. — эй! я вообще-то для тебя старался! — хоть бы ноги побрил, господи… — ну, знаешь ли, я торопился! крейг смотрит вверх, прямо в глаза, и взгляд его после этих слов странно темнеет. кенни ойкает, когда чувствует холодные пальцы на лодыжке, в последнюю секунду успевая зацепиться за верхние бортики. крэйг дёргает – кенни вцепляется в железо мертвой хваткой. взгляд у крейга сердитый, удивленный и, самую малость, обиженный. кенни замирает, как идиот, потому что полюбоваться эмоциями на этом лице не частая привилегия. мда, не клеится у них интимный вечер. перед подобным нужно поговорить, выпить там, сходить на свидание разок. хватит, поговорили уже – и побухали, и на свидания сходили, если это можно считать свиданиями (да у кенни за всю жизнь не было столько «свиданий»). всё, программа перевыполнена: пора уже. крейг, видимо, думает о том же. он вздыхает, встаёт, отряхиваясь, – он же не собирается уйти, в самом деле? оборачивается и встаёт на колено, разводя руками. — падай, – говорит. зачем-то добавляет: — я поймаю. кенни нужна секунда, чтобы разжать ладонь, две – ощутить кожей скольжение металла, три – упасть в сильные руки, телом впечататься в тело, ощутить резкий вдох, сцепить руки за чужой спиной. кенни странно, крейгу, он уверен, – тоже, судя по тяжёлому дыханию и горящим щекам. взгляд его блуждает по лицу кенни, спускается вниз и замирает. кенни представляет, что он видит: самого кенни, сидящего на его коленях, ногами он обхватывает талию крейга, платье розовое в цветочек – кенни спиздил у мамки – задралось неприлично высоко, открывая тонкие бледные ноги, покрытые мурашками. если бы кенни не был кенни, он бы покраснел; если бы крейг не был крейгом...но крейг – в который раз кенни не верит своим глазам – краснеет густо и удушливо, не пятнами, а весь; кенни не видел ещё, чтобы люди так краснели. и он – ебанный стыд – в свою очередь ощущает, как краснеет сам. в следующую секунду крейг тянется к его шее и принюхивается. кенни обмирает. если бы мне кто сказал до чего дойдет все, думает он, я бы… мысль обрывается с первым укусом. бля. — бля. – сипит кенни. – это получается, все. мы сейчас того самого. типа ебемся. будь на месте крейга сам кенни, он бы заржал и хорошо, если бы дал партнеру после этого, да и то скорее из жалости. но крейг не смеётся, у крейга вообще с чувством юмора туго – ужас, а не мужчина, и как с таким и как теперь ему быть, и что делать. — да. получается типа ебемся. непонятно, зачем в этот миг голову кенни посещает осознание того, что он у придурка первый. здесь здравый смысл весело машет ему ладошкой, отправляясь в долгое пешее путешествие. кенни скучать в любом случае не будет. он вцепляется в такера так, будто от этого зависит его жизнь, и наконец-то целует его, целует, целует, целует. здесь нет места для нежностей, да они и не умеют: он целует крейга так глубоко, как только может, грязно вылизывает его, и крейг – господи боже ебать его четырежды – такер отвечает с таким же пылом, трахает его языком, в ответ впивается зубами в нижнюю губу, – что ж ты кусаться так любишь, псина сутулая – кенни чувствует металлический вкус, ещё сильнее заводится, крейг держит крепко за подбородок, слизывая всю кровь и возвращая кенни, и они целуются, и если крейг сейчас оторвётся, кенни умрет, и какого хуя этот уебок пытается отстраниться, черта с два, кенни ему не позволит. он мычит протестующе, вцепляется ещё сильнее – и правда мертвая хватка – тянется ещё ближе, не отпуская его, не позволяя уйти. крейг, устав отбиваться, запускает руки в волосы кенни, отчего тот стонет и резко, с силой хватает за волосы – он стонет ещё громче – и толкает на спину. кенни падает на растеленную куртку, из под полуопущенных ресниц наблюдает за парнем (партнёром?). с широко раскрытыми глазами, шокированным взглядом, выглядящий, будто под кайфом, крейг — лучшее, что он видел в своей жизни. но затем он опускается на колени в землю и ебать. он просто не сможет стереть эту картину из своего сознания. «нужно будет проследить, чтобы карен никогда не играла на этой площадке» — и это последняя связная мысль в его голове. руками – шершавые с мозолями – крейг ведёт вверх от стопы до колен, разводя их в стороны. кенни закидывает их крейгу на плечи, тот же утыкается лицом кенни в пах. там давно уже стоит, и кенни ухмыляется, ёрзает, помещая ноги удобнее. крейг одним движением заставляет остаться на месте. — спасибо, хоть трусы надел. кенни ахает и возмущённо закатывает глаза, строя оскорбленную невинность, и «да как ты мог так обо мне подумать!», несёт какую-то совсем дикую околесицу из-за нервов, и «лол, чел, мой член тебе картина в музее?» крейг на провокации не ведётся, только кусает сильно за внутреннюю часть бедра. работает: кенни перестает пиздеть. вместо этого он стонет, пока крейг прокладывает дорожку влажных поцелуев чередующихся с укусами. это...приятно. у кенни действительно богатый половой опыт, вот уж где слухи не врали: он был и с женщинами, и с мужчинами, и сверху, и снизу, и сбоку и вообще в любой позе. но обычно это всегда был быстрый трах ради конечного результата, а не процесса, и кенни не привык к прелюдиям. то, что происходило сейчас навряд ли можно было назвать полноценной прелюдией: слишком быстро, смазанно, но и это было чем-то новым. вот почему ему нравится такер. тот резко вскидывает голову, и на одну страшную секунду кенни кажется, что он сказал это вслух, но крейг только облизывает губы и остаётся и ох. кенни говорил, какой он красивый? ну так вот: он охуеть какой обалденный, просто с картинки – кенни его бы облизал всего, честное слово. «может быть, в следующий раз,» – возникает мысль, и тут шестеренки в голове кенни окончательно прекращают какую-либо работу. кенни не знает, будет ли следующий раз, у него есть только в данный момент и в данный момент – крейг красивый. с мокрыми алыми губами, глазами своими чернющими зыркает, когда этими самыми губами тазовые косточки обводит, водит – вверх-вниз, вверх-вниз. член кенни намекающе упирается в его щеку, но такер – кенни ему это припомнит – игнорирует его. наконец, крейг отрывается от облизывания его пуза, но не успевает кенни возликовать, утыкается в изнасилованную шею маккормика. и сидит – ни облизываний, ни укусов. дышит шумно. — такер сука, – цедит кенни. – погоди, в следующий раз я тебе хуй откушу. — запах. – бормочет крейг. – все дело в этом чертовом запахе. надо же, думает кенни, и ни одной ремарки о следующем разе. плохо дело. — если тебя не устраивает запах курева – сорян, но засунь-ка ты эти претензии себе в жопу, мудила. или одеколон купи, только нормальный, чтоб вонь перебивал. крейг усмехается. — нет, одеколон я тебе точно покупать не буду. носом по шее ведёт, а затем широко улыбается. кенни пялится. — мне нравится, как ты пахнешь. и это все: финиш, конечная. с него достаточно, он все-таки тоже блять человек, а не дешёвая шлюха, выполняющая любую прихоть хозяина, поэтому хватает пиздабола за волосы, шипя какую-то околесицу, вроде «лучше бы ты как раньше молчал, распизделся он тут блять, нашел охуенное время для разговоров» и «ты милее с закрытым ртом, знаешь», тянет его резко вниз, прижимая к забытому херу. — если ты сейчас не отсосешь мне, я клянусь всем блять, что тебе дорого, начиная с очка твоего дружка, заканчивая твоей морской свинкой, я- он кричит. нет, не так – он визжит, вопит, орет, потому что такер и его, кенни, член во рту у этого такера и блять. и блять. кенни не знает, как оценивать этот отсос: раньше он всегда был тем, кто оказывал подобного рода ласки. вообще так сложилось, что в ебле инициативу проявлял он, как бы обслуживал партнёра, а тут вот его самого. обслужили. — ты чего орёшь, дурной, – шепчет уебок, сжимая его с новой силой, – синяки останутся, как пить дать, – а затем с размахом залепляет кенни рот ладонью. мудрое решение, потому что не кричать он при всем желании не сможет. потому что алый мокрый совершенно блядский рот крейга растягивается на его члене – вверх-вниз, вверх-вниз. языком от кончика до основания и назад, а затем прищелкнуть – у кенни натурально в глазах темнеет. кенни горячо, жарко, туго, во рту крейга так туго, так хорошо, охуенный, боже, какой же ты охуенный та-акер, и, кажется, кенни лижет ему ладонь размашисто, но ему срать, ему сейчас так на все срать, ещё немного, ещё чуть-чуть, он просто хочет этого, он хочет и крейг ему этого не даёт. он отстраняется за две секунды до, и кенни всего подбрасывает, скручивает от боли нужды заполонившей мозг. блять, и приспичило ему ебаться с этим… садистом. никогда. больше никогда: здоровый человек на такое не подпишется. крейг приспускает лямки, и платье, и так свободно болтающееся на тощей мужской груди, падает куда-то, открывая миру торчащие соски. хуясе джентльмен, даж за сиськи решил помацать. а он специально платье надевал: вдруг натурал все-таки, чем черт не шутит, а в темноте и по пьяни, что чел, что девка – задница одна и та же. крейг мацает: холодными подушечками обводит по кругу и обратно, ласкает нежно, поглаживая, а затем резко сжимает, выкручивая. кенни стонет, и в этот раз рот ему затыкают поцелуем. крейг, трясущимися, как при лихорадке, руками стягивает с себя ремень, штаны, белье, параллельно трахая языком рот, пальцами – его соски, вжимается горячим твердым членом в болезненно возбуждённый пах кенни. толкается – вверх-вниз, вверх-вниз. кончает кенни первым и почти вырубается. находится в прострации, пока крейг продолжает тереться об него, доводя себя до финала. он отводит руку, пытаясь вытереть ее о траву, но кенни перехватывает, подносит ко рту. слизывает горькую – с тринадцати курит – сперму, смотрит крейгу в глаза, глотает не поморщившись. крейг смотрит в ответ. трогает губы. кенни откидывается на куртку. точно выкинуть придется. он устал и хочет спать, а ещё курить и такера рядом, но уже рассветает, и им пора уходить, пока их не заприметили, вот скандал будет, и блять у кенни много было ебнутых мест для секса но это? — мы осквернили святую святых, колыбель детства, – рассуждает он. — гореть нам в аду. покайся, пока не поздно сын мой. крейг неопределенно хмыкает, выглядя каким угодно, только не покаившимся.