Пять

Как много шансов выжить у человека, словившего пулю телом? Конечно, это зависит от расположения повреждения, количества потерянной крови, оказания медицинской помощи. Несмотря на высокие риски, многие люди, подвергшиеся огнестрельному ранению, выживали, и даже могли продолжать полноценную жизнь. В целом, за последние 20 лет шансы на то, что человек выживет при опасной огнестрельной ране, увеличились на 40%. Звучит… неплохо, да? Ну а если это пять пуль? Раз, два, три, четыре, пять. Много. Так легко и будто бы естественно пистолет оказывается в руке Сергея. Холодный, он очень явственно ощущается в его горячей ладони. Ровно настолько, что ни одна частичка его сознания не сомневается в том, что это всё — реальность, а не сон. Разумовский не дрожит. Не колеблется. Ни единой секунды не размышляет над своими следующими действиями. Он нажимает на курок. Ещё. Ещё. Ещё… Раз. Повреждена подключичная артерия. Неуверенность и подозрительный страх (неужели впервые?) в глазах Олега мгновенно сменяется ужасом. Серёжа знает, чем чревато такое попадание. Прямо сейчас сердце Волкова продолжает перекачивать большое количество крови, что, несомненно, принесет непоправимый ущерб за считанные минуты. Два. Плечевая артерия. В организме человека, конечно, предусмотрены определенные защитные механизмы на случай резкой потери крови. При резкой ампутации сосудистая система перенаправляет кровь от конечности к сердцу, чтобы сохранить перфузию жизненно важных органов. Однако, повреждения тканей — несколько другая история. Три. Сердце. Внешним признаком такого ранения является падение стоящего человека «мешком» вертикально вниз на подогнутые ноги. Но перед тем, как Олег успел достичь холодного пола, Разумовский выпустил ещё две пули. Четыре, пять. Попадание в брюшную полость. Следует помнить о том, что такие внутренние органы как печень, желудок, почки равно важны для жизнедеятельности организма. Глупо было бы думать, что из всех необходимых внутренних органов ни один не был поврежден. Всё это произошло слишком быстро, но Разумовский словно в замедленной съёмке наблюдал за тем, как стремительно падает на пол единственный человек, который был ему дорог по-настоящему. Звуки выстрелов эхом пронеслись по залу, отражаясь от стен и всё никак не утихая. А может, это всё только в его голове? Лишь когда Серёжа вновь взглянул на Олега, упавшего лицом в пол, осознание произошедшего накрыло его, будто цунами. Такое же резкое и разрушительное, оно снесло все блок-посты его рассудка. Они казались абсолютно ничтожными по сравнению с этой невероятной оглушающей силой, настигшей его так неожиданно. Он чувствовал, как его начало пробивать крупной дрожью, как появился в горле ком, причиняющий физические страдания, как подкатила тошнота. Рот раскрылся в крике нечеловеческой боли, смешанной с ужасом, но всё, что из него вырвалось — «Ну что, продолжаем партию?» Рыжий медленно перевёл взгляд на свои ладони. В одной из них был зажат пистолет, такой же холодный, как и прежде, что показалось почему-то до невозможности странным. Руки не дрожали, хотя по ощущениям его колотило как при лихорадке. Тело не подчинялось Сергею вовсе. Он метался внутри себя же, запертый в этой клетке, слабый, бесполезный, жалкий, без возможности сделать хоть что-нибудь. У него больше нет контроля. Земля вдруг стала ускользать из-под его ног, он не мог ни за что зацепиться ни рукой, ни взглядом — всё обволокла чёрная пустота. Вязкая, липкая, она затягивала Разумовского в себя всё глубже, не давая и шанса на то, чтобы выбраться. Он понимал, что не может всплыть, вдохнуть воздуха, закричать. Пустота вливалась в его рот, нос, уши, заливала глаза, давила на него и сжимала собой, стремясь раздавить, стереть его сознание с лица земли. Последнее, что всплыло в мыслях Серёжи — Олег, лежавший в луже собственной крови.

***

Из своего сна Разумовский вылетает, вырывается, причём, почти буквально. Он обнаруживает себя сидящим на кровати. Одеяло сбилось в ногах, горло болит, вероятно, от криков. На краю кровати, вцепившись в его плечи, сидит… Олег. Наверное, именно он и выдернул Сергея из когтей этого кошмара, резко потянув его на себя за плечи и заставив принять вертикальное положение. — Тихо, тихо… — шепотом шелестит Волков, начиная слегка поглаживать плечо Серёжи большим пальцем. — Дыши. А Серёжа не может дышать, вообще-то. У него сердце удар пропускает, по всему телу проходит волна холода. Он так и застывает с широко открытыми глазами, в которых невооруженным взглядом паника заметна. Знал бы кто-нибудь, насколько огромных усилий стоило ему сделать хотя бы один-единственный вдох. Хотя Олег, соскользнувший пальцами осторожно туда, где в сумасшедшем темпе колотилось Серёжино сердце, наверное, знает. — Кошмар? — снова шепчет он. Разумовский, не ответив, собрал всю свою решительность в отчаянно трясущихся руках и проворно (хотелось так думать) задрал чужую футболку, оголяя торс Волкова. Вот они. Раз. Повреждена ключица, верхушка лёгкого. Крупные сосуды не были задеты. Повезло. Два. Ранение в мышцы. Сосудисто-нервный пучок не задет. Снова счастливая случайность. Три. Лёгкое. Мимо сердца. Четыре. Пять. Сальник, соединительная ткань и слепая кишка, подумать только. Жизненно важные органы не травмированы. Раз, два, три, четыре, пять. Как много шансов выжить у человека, словившего пулю телом? Ну а если это пять пуль? Вновь скользнув взглядом по пяти шрамам, Сергей судорожно выдохнул и опустил футболку Олега всё ещё трясущимися руками обратно. — Прости… Умоляю, прости меня, — прохрипел Разумовский, вцепившись пальцами в ткань своих спортивных штанов, чтобы хоть немного унять дрожь. Из-под рыжей чёлки он сверлил взглядом те места на теле Олега, где под одеждой скрылись шрамы. Шрамы, которые сам Серёжа и оставил на теле самого близкого своего человека. Олег тяжело вздохнул. Прошло так много времени с тех пор, как произошли все эти страшные вещи, чуть меньше с того момента, как Волков простил непутёвого, но время от времени тот так и проваливается в страшные сны, в которых пули точно достигают своих целей без каких-либо погрешностей, в которых сознание расщепляется и исчезает. В которых ни Олега, ни Серёжи больше нет. Одна ладонь Волкова ползёт вверх по шее рыжего, пальцы зарываются в его волосы, осторожно массируя кожу головы. Олег легонько давит на затылок Серёжи, заставляя того придвинуться ближе, и мягко прислоняется к его лбу своим, смотря бесстрашно в голубые глаза, в глубине которых стремительно тает след безысходности. Сколько же демонов его терзают? Олег не знает. Но он готов изгнать их всех до единого. Лишь бы защитить этого человека. — Я простил тебя, — шепчет Волков, не разрывая зрительного контакта. Разумовский чувствует, будто тонет в черноте его глаз. Но это не та страшная темная пустота. Это что-то вроде шоколадного пудинга, ассоциирующегося лишь с безопасностью. Или тёплый плед на диване у камина. Или черный кофе по утрам. Он чувствует, как его обволакивает что-то невероятно тёплое. — Я прощаю тебя сейчас, и я буду прощать тебя каждый раз, когда это снова будет тебя мучить. Понимаешь? Серёжа поджимает губы, удерживая их от дрожи, и кивает головой, насколько это возможно в таком положении, всё ещё вглядываясь в любимые глаза-бездны. Понимает. Возможно, не полностью осознаёт, но понимает. И он, конечно, только рад уткнуться Олегу в плечо, когда тот позволяет это сделать, продолжая нежно перебирать рыжие волосы и поглаживать по спине. Волков почти удивляется, когда слышит тихий всхлип и чувствует, как намокает футболка. — Что, совсем расклеился? — с теплой усмешкой спрашивает он, чуть поворачивая голову и касаясь губами виска Разумовского. — Не дождёшься, — кое-как пробурчал Сергей, рвано вздыхая. — Думал, я заплачу? Да, я заплачу, но позже. На это Олег лишь посмеялся как-то грустно и перехватил парня поудобнее. Серёжа не ангел, конечно. Он убивал, сеял разруху, манипулировал людьми исключительно ради своих целей. Но после этой истории с пятью пулями его время от времени терзали мысли о том, насколько ужасный он человек. По большей части из-за того, что оказался способен причинить боль, навредить своему самому родному человеку, единственному, кто был с ним с самого начала. «Он ведь мог умереть. По-настоящему.» С этим лишь предстояло разобраться. А пока Олег думал, что готов потратить каждую из данных ему жизней на то, чтобы Разумовского защищать. Возможно, подарок судьбы в виде выживания после пяти пуль в теле был дан ему, чтобы уйти от этого человека ради собственной безопасности, но… Пока он чувствует, как дыхание Серёжи нормализуется, синхронизируясь с его собственным, он делает всё правильно. — Сейчас четыре утра. Спать ещё будешь? — спрашивает Волков, смотря в окно. До рассвета ещё чуть меньше часа. Сергей поворачивает голову, теперь укладываясь щекой на плечо Олега, также обращая взгляд на окно, и выдыхает. Думает. Он вообще очень много думает, если честно. По поводу любой мелочи. — Без тебя не смогу, — тихо говорит. И спать без тебя не смогу, и есть, и жить. Вообще быть не смогу без тебя. Оба это знают прекрасно. — Побудешь тут? — Сколько угодно, — шепчет Олег, даря теплый сухой поцелуй в Серёжин холодный лоб. Отстраняется, чтобы перебраться на излюбленное кресло рядом с кроватью рыжего и охранять его сон, как вдруг его останавливают чужие пальцы, вцепившиеся в рукав футболки. — Не-не-не-не, ты куда? — с отголоском страха тараторит Разумовский. — Ну так… — Волков приподнимает бровь и бросает взгляд на кресло. — Не пойдёт, — уверенно говорит Сергей, проследив за взглядом брюнета. Он, положив ладонь на грудь парня, осторожно, но настойчиво толкает его на спину на кровать, и укладывается прямо сверху, лицом под ключицу, руку и ногу закинув на олеговское тело. Немного поёрзав, устраиваясь поудобнее, он, наконец, выдохнул: «Вот, так хорошо». Олег не смог придумать ничего лучше, чем положить свою ладонь где-то между лопаток Серёжи и пальцем начать вырисовывать маленький кружочек с закрытыми глазами. Ни непривычное для сна положение, ни чужое горячее дыхание дискомфорта вообще не вызывали. Скорее, даже наоборот. Раз, два, три, четыре, пять. — Спи спокойно, — шепнул Волков. Через полчаса занялась заря.