Tabula Rasa

Волны невидимого моря нежно укачивают тело. В мягкой темноте полудремы тепло и уютно. Мне не хочется выбираться из своего укрытия. Там, снаружи, все пойдет не так. Я плотней сжимаю веки. Остаться внутри этой черноты. Спрятаться ото всех. Пока я здесь, меня никто не тронет, не заставит бежать и думать. Рядом приглушенно звучат голоса. Монотонная речь напоминает шелест волн. Я не вслушиваюсь. Слова просто существуют. В них нет никакого смысла. — Есть ли шанс, Отец Марк? — На все воля Божья, Вашество. — Иными словами… — Думаю, что нет. — Как жаль… — Жаль, красивый юноша. И что удивительно, ни нос, ни уши не пострадали. Кожа нежная и розовая, словно он не провел на морозе Бог знает сколько времени. — Может, и остальное отойдет? — Разумеется, я сделаю все возможное. Но посмотрите на его руки. Пальцы на ногах еще в худшем состоянии. Никогда не видел, чтобы признаки обморожения развивались так быстро. Ужасные пузыри. Возникают на глазах и сразу пропитываются кровью. — Почему он так тяжело дышит? — Горячка. Помолитесь за мальчика, Святой Отец. — Молюсь непрестанно. Навещайте его почаще, Отец Марк. — Ах, Вашество, если бы его жизнь зависела от моего присутствия, я не отходил бы от его постели ни на секунду. — Это ничего, что он все время спит? — Я дал ему опия. Стоит ему проснуться, и он будет непрерывно кричать от боли. Пусть лучше спит. Так он хотя бы не чувствует. — Бедный малыш! — Вы сообщили кому-нибудь? — Пока нет. Не стоит спешить… Я должен сперва разобраться, что на самом деле произошло. Почему он оказался полураздетым на улице в такую пору. От кого или от чего он бежал. Если представится возможность поговорить, надеюсь, он расскажет. — Простите, Вашество, а он действительно тот, о ком я думаю? — Если, к несчастью, Господь призовет его к себе, это уже не будет иметь значения, Отец Марк. Если ему посчастливится выжить — я попрошу вас никогда не обсуждать эту тему. По крайней мере, с другими. Так будет лучше для всех. — Я болтать не буду. Но разумно ли нам вмешиваться? В окрестностях неспокойно. Ходят слухи… — К сожалению, не беспочвенные. Что вы предлагаете? Выбросить его на улицу? — Не на улицу, конечно. Может, отправим его домой? — В таком состоянии? Как вы себе это представляете, Святой Отец? — Никак не представляю, Вашество. Но попробуйте вообразить, что случится, если сюда явится леди Беатрис с оравой вооруженных головорезов. Стоит дать в руки крестьянам ружья и намекнуть, что в монастыре хранятся несметные сокровища, они сметут все. Камня на камне не оставят. Что мы будем делать? Ждать помощи из Рьяна? Пока она прибудет, тут некого будет спасать. — Полно, Отец Марк. Не стоит представлять все в черном цвете. Мальчик пришел к нам за помощью и, как бы то ни было, мы обязаны ему помочь. Позвольте не напоминать вам про обеты, которые мы оба давали перед лицом Господа. Не думаю, что его будут искать здесь. А если и так, я возьму грех на себя и объявлю, что в глаза его не видел. — Дадите слово епископа? — Ради такого случая — да. Ибо это ложь во спасение. Но могу ли я рассчитывать на ваше молчание? — Разве я подводил вас когда-нибудь? Вы же знаете, что я никому не скажу. — Знаю… Знаю, Святой Отец, и бесконечно ценю ваши старания. Однако уже поздно и вы устали. Пойдите, прилягте. Весь день на ногах. — Я оставлю здесь своего помощника. Он позовет, если что. И вы, Вашество, отдохните. — Когда же вы перестанете величать меня несуществующим именем? — Увы, некоторые привычки неистребимы. К тому же, весь монастырь все равно вас так называет. Смиритесь, Святой Отец… Голоса отдаляясь, замолкают. Если они говорили обо мне, я узнаю об этом позже. Как-нибудь потом. Не сейчас. Тишина присоединяется к темноте. Иногда так сладко просто спать. # Отчего так ярко? Небольшая комната наполнена светом. Ах, да, я же в монастыре. Так что это, по всей видимости, не комната, а келья. Сквозь окно, забранное решеткой, светит солнце. Значит, снег все-таки прекратился. Как давно я здесь? И почему так больно? Откуда эта жгучая, разрывающая боль в руках и ногах? Я пытаюсь рассмотреть кисти, но ничего не получается — они обмотаны слоями тряпок, на которых проступают красно-желтые пятна. Глядя на эти красочные разводы, я сразу теряю желание узнать, как выглядят мои руки. Неужели ничего не удалось спасти? Но тогда что так отчаянно болит? Яркий свет отражается от побеленных стен. Спасительная чернота трещит и с хрустом раскалывается, как скорлупа ореха. Где мне укрыться? От боли хочется кричать, но вместо крика получается глухой нечленораздельный звук. Зато появляется раздирающий кашель, конца которому, кажется, не будет. Дыши, Гленн. Каждый вздох как сквозь толстый слой воды. Мне раньше не приходило в голову, что дыхание — нелегкая работа. Интересно, меня еще можно назвать Гленном, или то, что осталось, уже не поддается никакому определению? В коридоре звучат шаги. Я мгновенно закрываю глаза, пытаясь спрятаться хотя бы за веками. Трусишка… Но где взять силы бороться? Чьи-то руки приподнимают меня и подсовывают под спину подушку, вызывая новый взрыв боли, но дышать становится легче. Голоса, которые я уже слышал прежде, ведут беседу в шаге от постели. — Какой совет я могу дать вам по части врачевания, Отец Марк? В этой области вам нет равных. — Простите, Ваше Преосвященство, я привел вас сюда не за тем, чтобы получить совет. Мне нужно ваше одобрение. — Вот как? Судя по вашему официальному обращению и мрачному тону, речь идет о вещах весьма серьезных. — Именно так. — В чем же дело? — Взгляните сами. Я чувствую, как кто-то (Отец Марк, полагаю) начинает разматывать бинты на моих руках. Часть из них присохла к коже, и каждое движение лекаря заставляет меня сжимать зубы от боли. В какой-то момент я не выдерживаю и издаю нечто похожее на стон. — Видите, он страдает даже в глубоком обмороке. Его сознание практически отключено, и, тем не менее, воспринимает боль. Я не могу бесконечно давать ему опий. — Отец Марк, вы ведь снимаете повязки не для того, чтобы продемонстрировать, как ему больно? — Нет. Все гораздо хуже, — он наконец-то оставляет мои руки в покое, — посмотрите на эти пятна. Как же мне не нравится ответный скорбный вздох! Что они там видят? — Когда они появились? — Вчера. Я не хотел беспокоить вас вечером и надеялся, что, возможно, ошибаюсь, однако они стали больше. И на ногах тоже. — Господи! Вы полагаете, это гангрена? — Увы. Поэтому я и не прошу совета. Лечить данное заболевание можно только одним способом. Однако, поскольку речь идет о конкретном юноше, я должен испросить вашего согласия и одобрения. — Что, если не отнимать ступни и кисти? — Случается, они отторгаются сами, а оставшиеся ткани рубцуются. Но мальчик очень слаб. Если разовьется инфекция, а я предполагаю, что так и будет, он скоро умрет. — Вы требуете принятия сложного решения. — Ваше Преосвященство, когда вы наденете алую мантию и будете в ответе за всю Альгерту, это решение, возможно, не покажется вам самым сложным. — Одна единственная жизнь не менее ценна, чем вся Альгерта, Отец Марк. — Именно поэтому я хочу ее спасти. Остаться без ног и рук? Я-то думал, что потеряю пару пальцев! Зачем мне в таком случае жить? Я открываю глаза. У постели стоят двое. Отец Марк, монастырский лекарь, значительно старше, чем я предположил по голосу. На вид ему никак не меньше шестидесяти, а возможно и больше. У него жесткое волевое лицо. Из тех, что внушают мгновенную неприязнь. Черты словно высечены из гранита. Твердый подбородок. Большой горбатый нос («как у филина», — думаю я). Горбатый и крючковатый, действительно напоминающий клюв хищной птицы. Высокий лоб. Короткие густые волосы, совершенно белые от седины. В серых глазах — холод, сталь и неумолимая логика. А какие, собственно, должны быть глаза у человека, привыкшего иметь дело со смертью? Может ли позволить себе мягкость тот, на ком ежечасно лежат важные решения? Отрезать больному ноги или нет, например. Он похож на римского легионера в отставке. Нет, не на легионера — не его ранг. На полководца, не меньше. Решено. Выживу, так и буду его называть — Полководец. Будь я художник — изобразил бы его на вороном коне среди поля, усеянного телами павших. Безусловный триумф. Пленных не брать. У него высокая сухая фигура, ничего лишнего, каждый мускул на своем месте. Пальцы рук длинные и узловатые. Интересно складываются обстоятельства — человек рожден быть воином, а становится медиком. И все равно ведет нескончаемую войну всю свою жизнь. Не сомневаюсь, что на его счету множество побед. Хоть бы и сейчас он выиграл… Лицо второго мне смутно знакомо. Я уже видел его однажды, только не смог хорошо разглядеть. Вот он, епископ, будущий кардинал Альгерты. Вашество. «Божественный Дэвид», как язвительно именовал его Ветер. Мне запомнилось только, что он высокий. Действительно так. В маленьком пространстве кельи он кажется еще выше. Я назвал бы его скорее интересным, чем красивым. Лицо его менее выразительно, чем у Отца Марка, но этот взгляд… Ветер-Ветер, сильно раздражал тебя настоятель, если ты решился иронизировать по его поводу. Я небольшой знаток доброты и нечасто с ней сталкивался. Мне кажется, ее не так уж много в мире, и она разбросана по свету в виде крошечных кристаллов, как алмазы в горной породе. Всю жизнь потратишь на поиски и вернешься с пустыми руками. К чему искать? Я случайно нашел место, где собраны они все. Карие глаза Дэвида светятся чистым ярким светом. Искренняя доброжелательность, не подразумевающая иного толкования. Если люди не слепы, они сделают человека с таким взглядом не то, что кардиналом, самим Папой. Мелкие морщинки, разбегающиеся из углов глаз, выдают привычку много улыбаться. Нужно быть очень уверенным в себе, чтобы отказаться от высокомерного выражения лица на пути к власти. Я пытаюсь рассмотреть епископа целиком. В остальном — ничего особенного. Не истощен, но и не атлет, хоть сутана не дает полного представления о его фигуре. Кстати, о сутане. Судя по рассказам Ветра о поразительной скромности настоятеля, я ожидал, что он ходит чуть ли не в рубище. Вовсе нет. Просто скроенные одежды Дэвида сшиты из отличной дорогой ткани. Высшее качество, не нуждающееся в дополнениях. То же касается его рук. Пусть этот человек и ведает хозяйственными нуждами монастыря, но сам воду не носит и дрова не колет. Какая ухоженная нежная кожа! Я не люблю показного юродства. Отшельников, покидающих мир, живущих, как звери в землянках и поедающих коренья. Мне непонятно, отчего знатные девицы в кружевных передничках днями пропадают в больницах для бедных, демонстрируя окружающим бездну своего милосердия. Каждый должен заниматься своим делом. Епископ — править. На то он и епископ. Красивое золотое кольцо на пальце. Без камня, но филигранно выделанное. Скоро его сменит кардинальский аметистовый перстень, к которому прикоснутся губами тысячи страждущих. И сам король. Что там с моим перстнем? Все еще на руке? Неужели мои пальцы отпадут сами собой? Кто станет копаться в почерневших остатках плоти, выискивая среди них драгоценный герб Альгеров? Или его давно уже сняли и припрятали от греха подальше? Я ловлю взгляд Дэвида и стараюсь не отпустить его. Если и пытаться говорить, то только с настоятелем. — Пожалуйста, не делайте этого, — голос звучит очень хрипло, но смысл, кажется, уловить можно. Дэвид осторожно присаживается на край постели и кладет мне руку на лоб. Чудесная прохлада. Благословение свыше. — Давно ты не спишь, мой мальчик? Я киваю. — Дольше чем… — я хочу сказать «дольше, чем хотелось бы», но слова тонут в приступе мучительного кашля. — Дайте ему теплого вина, — в голосе настоятеля звучат повелительные нотки. Не так вы просты, Ваше Преосвященство. Кто посмеет ослушаться? Лекарь незамедлительно выходит и сразу возвращается с чашечкой, над которой поднимается вкусно пахнущий пар. Неужели вы сами напоите меня, Святой Отец? Дэвид берет чашку, подносит к моим губам и чуть наклоняет. — Вот так. По глоточку. Не спеши, Гленн. Теплый напиток придает силы. — Не делайте этого. — Он все слышал, — с досадой бормочет Отец Марк. — Мы хотим спасти тебе жизнь, сын мой, — епископ гладит меня по голове, успокаивая, но мне не до спокойствия сейчас. — Зачем? Как я буду жить без рук и ног? — Их все равно не спасти, — при других обстоятельствах я преклонил бы колени перед человеком, решившимся говорить такую правду, — мы позаботимся о тебе. Ты ни в чем не будешь нуждаться, обещаю. — Это не жизнь. — Жизнь — всегда жизнь, мой мальчик. — Нет. Если вы это сделаете, клянусь, я все равно не буду жить. — Грешно говорить такие вещи. — Пусть. Как только это случится, я перегрызу вены. Никто не сможет меня остановить. Пожалуйста… — снова приступ кашля. — Пойми, мы не можем спокойно смотреть, как ты умираешь, если есть хоть малейшая надежда. — У него жар. Он бредит, — шепчет лекарь, но я слышу каждое слово, — будьте же благоразумны, Ваше Преосвященство. — Нет у меня никакого жара! — предполагаемый крик получается тише, чем мне хотелось бы. — Хорошо, пусть нет. Но ты перенес сильное потрясение и не можешь мыслить здраво. Ты очень болен, Гленн. — Вашество, — я пытаюсь вложить в слова и взгляд всю мольбу мира, — это моя жизнь. Пожалуйста, позвольте мне самому решить, как ей распорядиться. Вы привыкли отвечать за других. Я верю, вы всегда действуете во благо. Вы читаете в душах. Умоляю, посмотрите в мою. Не обрекайте меня на ад на земле. Не делайте меня калекой. Кажется, он колеблется. Хотя вряд ли. Колебания не свойственны епископу. Я безнадежно проигрываю. — Но тебе ведь очень больно, мой мальчик. Отец Марк говорит, что постоянно давать опий опасно. Отец Марк говорит… Как будто опий представляет для меня сейчас наибольшую опасность. Жалко ему, что ли? Опия, собака, пожалел… — Не надо опия. Я не буду кричать, клянусь! — Дело не в том, будешь ты кричать или нет. — Я никого не побеспокою. Не издам ни звука. Только кашель… Я буду меньше кашлять, обещаю! И не надо сидеть со мной дни и ночи. Я прекрасно могу лежать один. Не стоит никого утруждать! — Придурок! — восклицает в сердцах лекарь. Выходит, в его лексиконе присутствуют не только благостные слова. — Святой Отец! — качает головой епископ с нотой осуждения в голосе. — Он подстрекает нас к убийству, Вашество, а я должен следить за выражениями? За последние сорок лет я видел сколько угодно людей, которые умоляли оставить их в покое и дать им спокойно умереть. И когда я действовал вопреки их воле, и они все-таки выживали, знаете, что они говорили? Они поражались, как глупо себя вели и благодарили за данную возможность жить! Что вообще может понимать неразумный мальчишка? Что он знает о жизни? — Только то, что она моя! — Мы все в первую очередь принадлежим Господу! — полководец неумолим. Как мне в свои пятнадцать переубедить его, шестидесятилетнего? Зарежет и не дрогнет. Что потом? Сердобольные монахи будут кормить меня с ложки кашей. Не долго, конечно. Но стыдно-то как! — Я поправлюсь! Обещаю! Все пройдет! — Так не бывает! — Оставьте его в покое, — тихо говорит настоятель. Или мне послышалось? — Но как?! — Перевяжите его и облегчите боль. — Ваше Преосвященство! — Я так решил, — его голос звучит устало и твердо, — я верю в чудо Господне, брат Марк. Мальчик провел несколько часов на морозе и не погиб. Кто знает, может, и на этот раз… Все мы в руках Божьих. Дайте ему настойку опия. — Не надо! — кричу я, — стоит мне заснуть, и вы… — Никто не прикоснется к тебе. Ему не нужно подтверждать свои слова клятвами. Я верю ему. — Сущее безумие, — ворчит лекарь, — будет он еще тут указывать, что надо, а что не надо. Давай сюда руки и не вопи слишком громко. Чувство огромного облегчения охватывает меня. Оно столь велико, что притупляет боль. Теперь у Отца Марка есть шанс не оглохнуть от криков. — На два слова, Вашество, — лекарь заканчивает перевязку и берет настоятеля за руку. За чудесную прохладную руку, что недавно гладила мои волосы. Как он смеет касаться его? «Глупыш, — шепчет рассудок, — что может ему помешать? Епископ всего лишь человек, вовсе не святой. Почему его нельзя трогать?» Они удаляются за дверь, но не отходят далеко. О чем-то говорят. Что, если Отцу Марку удастся переубедить Дэвида? Нет. Не может быть. Черта с два его переубедишь. Он дал слово. «Я так решил». Они возвращаются. Настоятель опять садится рядом. — Гленн, тебе следует исповедаться. — И причаститься? — Да, сын мой. — Вы не верите, что я выживу? — На все… Я знаю, как некрасиво перебивать и допускаю, что вызову гнев, но прерываю его. — Мне не нужно причастие, Ваше Преосвященство. В исповеди нет нужды. Я не собираюсь умирать. Возможно, потом, когда мне станет лучше, я сам расскажу вам все. Сейчас позвольте мне поспать. Легкий поцелуй в лоб. Словно бабочка коснулась крылом. — Спи, мой мальчик. Да пребудет с тобой… Я не успеваю дослушать, проваливаясь в сон. # Отец Марк, похоже, окончательно махнул на меня рукой. Весь следующий день он не прикасается к повязкам. По-видимому, ему вовсе не интересно, что под ними происходит. Вот и хорошо. По крайней мере, не залечит меня до смерти. Однако не стоит быть несправедливым. Лекарь заходит несколько раз, чтобы справиться, как я себя чувствую. Боль стала значительно меньше, но на смену ей пришел острый нестерпимый зуд. Я не знаю, стоит ли рассказывать об этом, вдруг он решит, что так быть не должно, и поэтому отвечаю на все вопросы неизменным «хорошо». И изображаю улыбку. Брат Марк недоверчиво качает головой, но ничего не говорит. Он уже не кажется мне чудовищем. Я подозреваю, что за внешней жесткостью кроется что-то человеческое, и выработанная холодность — необходимая для работы маска. Надеюсь, у меня будет время убедиться, что это так. Оставшись один, я пытаюсь осторожно тереть руки одну о другую, но зуд не проходит, а неловкие движения пробуждают боль. Нужно просто поверить. Настоятель верит в чудо, а уж кому, как ни ему, разбираться в чудесах. Вечером Марк собственноручно приносит мне бульон с размоченным в нем белым хлебом. — Тебе надо поесть, Гленн. Забавно, здесь все обращаются ко мне на «ты» и просто по имени. Никаких там «милорд» или «ваша светлость». Никто не называет меня принцем, хотя, подозреваю, повышенное внимание к моей персоне возникло не на пустом месте. Другому оттяпали бы полтела — и спрашивать не стали. Явная простота обращения меня не коробит. Дома остался клубок ядовитых змей, скрывающих за видимой учтивостью безумие и жажду власти. Здесь мне стараются помочь. Человеку, стоящему на пороге смерти, безразлично, с какими словами ему протянут руку. — Хоть немного. Иначе у тебя совсем не останется сил бороться. Суровый полководец уговаривает меня, как ребенка, и отказать ему неловко, хоть есть совсем не хочется. Я снова стараюсь улыбнуться и через силу глотаю. — Спасибо, Отец Марк. — Не надо изображать из себя героя, Гленн. — Плохо получается? — Хорошо. Но какой кровью? — Я обещал вести себя тихо. — Всегда выполняешь обещания? — Ответить «да» было бы слишком самонадеянно. Стараюсь. — Никто не ждет от тебя невозможного. Не стоит подавлять в себе звуки, разрывая зубами наволочки. О чем это он? Я поворачиваю голову, разглядываю подушку. Она действительно изодрана в клочья. Скоро наружу полезет пух. Когда я успел? Не помню… — Простите, ради Бога! Кажется, я уничтожил имущество монастыря. Вы очень сердитесь? — Очень сержусь. Вы с Дэвидом, то есть с епископом, творите безумие, а я должен смиренно на это взирать. Вы оба не даете мне делать свое дело. Это тяжело, Гленн, — сидеть сложа руки, когда можешь помочь. — Вам не обязательно складывать руки, Отец Марк. Можете дать мне еще бульона. — К тому же, ты ужасно дерзкий мальчишка. — Ох, Отец Марк, вы бесконечно правы! Как только меня не называли — и испорченным, и дерзким, и ублюдком, и жестоким, и глупым — и никто не грешил против истины. — Нашел, чем гордиться. — Я не горжусь… Я пытаюсь быть лучше, но не всегда получается. — На твоем месте я бы сейчас постарался бросить все силы на выздоровление, а не на абстрактные рассуждения о возможности стать лучше. Его Преосвященству не понравилось бы, что я так говорю. Но, знаешь, когда солдаты идут в бой за Веру, она помогает им выжить лишь отчасти. Главную работу делает тело. Оно само, раньше призыва разума, уворачивается от пуль и парирует удары. И, что бы мне ни говорили о чудесах, рана есть рана, а гангрена есть гангрена. Это дело людей, а не Бога. — Вы воевали, Святой Отец? — Было дело. — Когда? Расскажите, прошу. — Давно. Крестовые походы. Я не буду рассказывать об этом, Гленн. Тебе всего пятнадцать. В этом возрасте война представляется приключением, захватывающей фантазией, чередой подвигов под реющими знаменами. Все во имя Господа, во славу Господа, и да свершится воля Его. Не спорь, все мальчишки думают так же, и я не составлял исключение. Только очень скоро я понял, что война — просто тупая бойня, где убивают людей. Живых людей, понимаешь? Какому Богу это необходимо? Любая военная кампания — стихийное бедствие, спланированное теми, кому это выгодно. А исполнители — мясо, брошенное в нужное время в нужное место. — Вы поэтому стали лекарем? — Да ты никак исповедать меня собрался? Не дорос еще! На самом деле он не сердится. Традиционное ворчание. Привычный ритуал. Он и так сказал слишком много. Не пожалел бы потом. — Вы же знаете, с умирающим можно говорить о чем угодно. У него не будет возможности проболтаться. — Кто здесь умирает? — Вы полагаете, что я. — Для умирающего ты слишком хорошо болтаешь языком. Вообще я думаю, что ты специально морочишь всем голову ради того, чтобы валяться тут и лопать бульон. — О, Святой Отец, как же вам удалось меня раскусить? Я надеялся, что никто не догадается! — Не на тех напал. — Боже, что теперь будет? — Высекут и с позором отправят домой, не иначе. Продолжая говорить, он ловко всовывает в мой рот очередную ложку. — Меня нельзя, я Альгер! Он вдруг становится очень серьезным. — Вижу, что Альгер. — По каким признакам вы это определили? — Что за несносный мальчишка! Никому никогда не пел дифирамбы, и тебе не собираюсь. Заткнись, Бога ради, и ешь. Еще подавишься от лишних разговоров. Некоторое время мы молчим. Тишину нарушает только редкий стук ложки о дно тарелки. Как ему удалось незаметно скормить мне такое количество еды? — Дайте мне руку, — прошу я. — На что тебе моя рука? — Я положу ее под голову как подушку, засну с ней, а ночью, если что, буду грызть вместо наволочки. Нехорошо портить казенное имущество, а человеческая плоть, слава Богу, бесплатна. — Знал бы, что ты такой дерзкий, придушил бы еще на подходе к монастырю! — яростно восклицает он и — протягивает руку. Я прижимаюсь щекой к ладони. Не такая гладкая, как у настоятеля, но сколько силы от нее исходит! Так бы и лежал с ней всю ночь. — Вот еще, телячьи нежности, — ворчит Отец Марк. — Останьтесь еще на минуту. — Ладно, изверг, останусь. Зелья проклятого накапать тебе? — Не надо. — Опять геройствуешь? — Попробую сам заснуть. — Попробуй. Зови, если что. — Спасибо, Отец Марк. — Иди в задницу со своим «спасибо»! Я почти засыпаю, когда он убирает руку и выходит из кельи. Снова два голоса у дверей, это епископ пришел. — Как он? — Даже жар спал. — Но ведь это хорошо! — Нет, Дэвид, это не хорошо. Это означает, что у организма не осталось сил. Не знаю, дотянет ли до утра… — Я побуду с ним. — В чем смысл? Он спит. Если начнется агония, я услышу. Если уйдет тихо, во сне — дай Бог ему. Зря ты не позволил мне попытаться его спасти. Мальчик юный, пожил бы еще. Ответь честно, ты ведь просто не поверил, что я справлюсь? — Я всегда в тебя верил, Марк. Ты спас мне жизнь когда-то. — Ничего я тебе не спасал. Твоей жизни ничто не угрожало. — Пусть не жизнь, но рассудок — точно. — Ты был впечатлительным юношей. Я говорил, что тебе не стоит ввязываться в гонку за кардинальской мантией, но разве ты меня слушал? — И все-таки у меня получилось. — Именно у тебя и получилось. Моей заслуги в этом нет. Ты растерялся в подвалах, слегка устал, немного скис. Достаточно было чуть-чуть вправить тебе мозги, чтобы все встало на свои места. — Ты утешал меня. — Разве? Помнится, я хорошенько наподдал тебе, чтобы ты не ныл попусту. Иногда нужно проявить жесткость, Дэвид, а не полагаться на мифические чудеса, как в случае с этим мальчиком. — Безбожник. — Ты меня безбожником полюбил, что уж теперь. — У тебя слезы на глазах. — Не приписывай мне чужих грехов, Дэвид. Свои не потянуть. — Пойду, помолюсь за него. — Попробуй. Был бы толк… # Что там за возня в коридоре? Кто так громко сопит? Яркое солнце светит в окно. Похоже, зима наступила раньше срока. Мне удается разглядеть кусочек голубого неба. Как в декабре накануне сочельника. Светло и радостно. Праздник вот-вот наступит. Я прислушиваюсь к себе. Очень хочется есть. Ничего не болит. Пальцы требуют их почесать, но ощущения вполне терпимы. Я приподнимаюсь на подушках и с интересом смотрю на дверь. Что происходит? — Не толкайся, Солли! — Сам не толкайся, я тоже хочу посмотреть! — Погоди, сначала я, потом ты. — С какой стати? Это я его нашел. — Ай, мерзавец, ты мне нос дверью прищемил! — Так тебе и надо. Не будешь лезть первым. — Вот ты сейчас получишь! — Сам получишь. Я первый про Альгера узнал. — Да с чего ты взял, что он Альгер? — Мне привратник рассказал. — Ври, да не завирайся. Он никому ничего не рассказывает. — А мне рассказал! — За какие заслуги? — Я его напоил до бесчувствия. — А вино где взял? — Спер, понятное дело. — Прям из ризницы? — Откуда же еще? — Ну ты даешь! Как тебя не поймали? — Вот так и не поймали. Зато я у привратника все выведал. — И что, говорит, сам Альгер? — Так и сказал: Гленн Альгер. И вроде при смерти. — Черт, пусти! Помрет — мы вообще ничего не увидим! — Вдруг уже помер? — Думаешь, откроем, а он там мертвый лежит? — Запросто. — Тогда лучше ты открывай. — Сам открывай. — Трусишь? — А то ты нет. — Ладно, давай вместе. Дверь осторожно приоткрывается. В щелку заглядывают две взъерошенных головы — темная и огненно-рыжая. Я протягиваю вперед забинтованные руки и строю чудовищную гримасу: — Бу! Дверь захлопывается. В коридоре раздается пронзительный визг и строгий голос Отца Марка: — Что вы тут делаете, дармоеды?! В ответ слышится топот убегающих ног и испуганные завывания. Отец Марк стремительно входит в келью. — Гленн? Нет сил отвечать. Я хохочу, откинув голову назад, и никак не могу остановиться. — Гленн, с тобой все в порядке? Голос его полон неподдельной тревоги, и я с трудом подавляю смех. — В полном порядке, Отец Марк. — Что это было? — Два мальчика пришли посмотреть на мертвого Альгера. Никак не могли решить, кому входить первым. — Черт, я так и знал, что поползут слухи. — Да ладно, Святой Отец, они так перепугались! Скажете, что им почудилось привидение. — Бог с ним, это потом. Как ты себя чувствуешь? — Замечательно. А время завтрака уже прошло или еще не наступило? — Прошло. В смысле, «время завтрака»? У тебя аппетит проснулся? Он выглядит таким озадаченным, что я снова начинаю хихикать. — Подожди, Гленн, не смейся. Где болит? — Нигде не болит. — Совсем нигде? — Абсолютно нигде. — Мне надо посмотреть, — он берет мою руку в свои, — нет, пожалуй, я все-таки позову настоятеля. — Зачем? — Так мне будет спокойнее. — Что вы ожидаете увидеть? — Не знаю, Гленн. Честное слово, не знаю. Но я хочу, чтобы епископ тоже на тебя взглянул. — Стоит ли его беспокоить ради такой ерунды? — Он эту кашу заварил, пусть сам и расхлебывает. Подожди, мы скоро вернемся. — Никуда не уходить? — Не уходить. Не улетать. Лежи на месте, мать твою! — Слушаюсь! Епископ входит молча, не здороваясь, и останавливается у постели. Бледный лекарь, стоя с другой стороны, начинает сосредоточенно снимать повязки. Лучше бы они говорили что-нибудь. Подбодрили, черт бы их побрал. Мне панически страшно. Что там, под тканью? Последний слой. На ногах (тут выражение лица Отца Марка странно меняется), на руках. — Силы Небесные, — одними губами произносит лекарь и опускается на колени. — Чудо Господне, — шепчет епископ и тоже преклоняет колени. Я лежу меж двух коленопреклоненных Святых Отцов в полном недоумении. Что произвело на них столь сильное впечатление? Надо посмотреть самому. Страшно. Нет, все-таки надо. Я поднимаю руки и подношу их к глазам. Нежная розовая кожа покрывает кисти. Ни следа омертвения. Никаких рубцов. Новые гладкие чистые ногти выросли до середины ложа. Я сгибаю пальцы. Они мгновенно подчиняются моей воле. Не больно. То же самое на ногах. Безудержная радость вспыхивает и рассыпается в голове тысячами звезд. Если бы достало сил, я бы прыгал на кровати, но пока их хватает только на то, чтобы сесть. Счастье переполняет меня. Получилось! — Прошу прощения, Святые Отцы, — говорю я звонко и дерзко, — нельзя ли мне что-нибудь поесть? — Что ему можно, Марк? — спрашивает настоятель, выходя из оцепенения и растеряв остатки понятий о субординации. — Не знаю, Дэвид. Мне никогда не доводилось видеть такое. Думаю, все, что угодно. — Принеси ему, пожалуйста, вина и цыпленка с моего стола. И нам вина принеси. Лекарь поднимается на ноги. На мгновение его покачивает в сторону. Все-таки он уже староват для потрясений, отставной полководец. Я инстинктивно хватаю его за руку, не давая упасть. Он удивленно, как в первый раз, смотрит на мои сжатые пальцы, и в серых стальных глазах зажигаются искорки смеха. — Лежи-лежи, салага, я таких как ты десяток одной левой поднять могу. После того, как цыпленок съеден (неплохо тут кормят настоятелей), вино выпито на троих, и я начинаю понимать, что священники тоже люди и ничто человеческое им не чуждо, следует суровый приказ: — Спать! — Но я не хочу! — Спать, я сказал! Не хочет он. Неделю спал, а теперь не хочет! — Я выспался за неделю! — Тогда просто лежи. — Долго? — Сколько надо, столько и будешь. Епископ примиряюще кладет руку на плечо лекаря. — Я велю прислать тебе книжек, Гленн, только не читай помногу сразу. — Вы его балуете, Вашество! Только появился, а вы уже потакаете его прихотям. Что будет дальше? — Боюсь, буду продолжать в том же духе. — Нехорошо это. — Господь явил через него чудо, Отец Марк. Могу ли я поступить иначе? — А все же… — Поправляйся, мой мальчик, скоро увидимся. Настоятель мягко обнимает лекаря, уводя его из кельи.