Лучше жить в глухой провинции у моря

      Фёдор с трудом оторвал друг от друга слипшиеся веки, фокусируя взгляд на множестве уже давно не горящих лампочек, отражавшем лучи практически полуденного солнца. Издав недовольный сонный стон, юноша перевернулся на другой бок, с силой обнимая подушку, зарываясь в неё лицом и сжимая ногами взбитое одеяло. Ещё немного. Ещё полчасика.       ― Знаешь, если ты проваляешься так ещё немного, можно будет уже никуда и не собираться вовсе. ― спокойный и будничный, но всё же раскрывающий нотки насмешливого умиления голос будто бы легко тряхнул его за плечо, заставляя вновь медленно выдохнуть, раскрывая глаза.       В размытой картине, рассмотрение которой становилось едва ли легче от лившегося водопадом из окна, заменявшего часть стены и дверь, солнечного света, постепенно вырисовывался силуэт Осаму. Он сидел, закинув лодыжку на колено другой ноги, небрежно откинувшись в плетёном соломенном кресле, сжимая в длинных пальцах небольшую книжку в мягкой обложке. Лёгкая полуулыбка без тени осуждения озаряла его чуть загоревшее лицо, когда Дазай, одетый в светлые хлопковые штаны и до сих пор не застёгнутую белую рубашку, с ожиданием смотрел на не особо осознающего реальность Фёдора. Горьковатый запах кофе, тонкой струйкой лившийся из крошечной кружки на стеклянном столике рядом с ним, неуверенно проникал в ноздри юноши, аккуратно и ненавязчиво пытаясь взбодрить его. Достоевский устало вздохнул.       ― Я уже встаю… ― обречённо протянул он, и правда начиная напрягать мышцы рук для величайшего усилия, необходимого, чтобы оторваться от приятно пахнущей кристально белой простыни, немного помятой после всего, произошедшего ночью.       ― Лежи, сколько пожелаешь. ― Осаму приподнял кружку, делая небольшой глоток и не отрываясь глядя на Фёдора. ― У нас полно времени, совершенно необязательно смотреть всё сегодня…       ― Я обещал. ― твёрдо, насколько мог, ответил Достоевский, садясь на кровати по-турецки, прикрыв нижнюю часть своего тела одеялом и уперев одну ладонь в собственное бедро, другой начиная с силой тереть глаза. — Значит, сходим сегодня.       Дазай покачал головой, тихо смеясь, а после, оставив чашку на блюдечке, поднялся и подошёл к кровати, ставя на неё одно колено. Он осторожно наклонился к Фёдору, нежно, будто бы боясь, что тот растворится в пыль от одного прикосновения, взял юношу за подбородок двумя пальцами, заставляя непонимающе моргающие глаза цвета закатной морской глади уставиться на него.       ― Знаешь, я очень рад, что ты отсыпаешься здесь. И что встаёшь позже меня. ― даже сейчас договаривать, открывая, как сильно ему нравилось смотреть на мирно спящего Фёдора, было слишком, да и тем более ни к чему ― Достоевский и так всё понимал. Впрочем, кое-что он всё же продолжал повторять раз за разом, хоть, казалось, не только они ― весь мир уже был в курсе. ― Я люблю тебя.       Юноша медленно расплылся в своей широкой, обычно не вызывавшей никакого доверия у окружающих, но сейчас ― самой искренней улыбке в мире, несколько секунд спокойно изучая взглядом оказавшиеся так близко черты Осаму. Они жили здесь уже больше недели, проводя бок о бок каждую минуту, но он до сих пор не мог насытиться его видом, его выражением лица, его жестами и прикосновениями, звуком его немного хриплого дыхания, становящегося, как казалось Фёдору, всё легче и легче с каждым днём. Дазай прекрасно понимал его ― как и всегда ― и не торопил до тех пор, пока Достоевский сам не потянулся к нему, немного приподнимаясь и медленно касаясь его губ своими. Не жадно, не навязчиво, не грубо и не настойчиво. Просто и легко ― так спокойно, будто за их плечами не было всего того ада, что произошёл на самом деле. И в действительности, ни для кого из них его уже не существовало ― только ощущение нежной кожи друг друга, каждый миг касания которой каждый из них старательно отпечатывал в своей памяти, сохраняя на долгие и долгие годы.       Нехотя оторвавшись от Фёдора, Осаму выпрямился и немного отошёл от кровати.       ― Я сейчас. ― он вышел из комнаты слишком быстро для заспанного восприятия Достоевского, так что юноше показалось, что он попросту исчез. Впрочем, так было уже не в первый раз, и Фёдор, отпив отдающей лимоном воды из предусмотрительно оставленного Дазаем на тумбочке стакана, неторопливо спустил ноги на пол и поднял с него немного смятые джинсы. Он одевался, стараясь ровным дыханием окончательно проснуться. Поднимать голову, обнажая перед безжалостным южным солнцем сейчас столь удачно прикрытые чёлкой глаза, не хотелось. Когда Достоевский успел расфокусированными движениями непослушных пальцев застегнуть среднюю пуговицу яркой рубашки в крупные тропические цветы, Осаму вернулся, буквально впархивая в спальню и ставя на стол у плетёного кресла чашку с крепким чёрным чаем, отдающим даже отсюда бергамотом, щедро добавленным парнем в заварку, и кристально чистую тарелку с парой тостов, покрытых заметным слоем масла, яйцом, несколькими ломтиками сыра и двумя разноцветными холмиками икры. Фёдор тихо рассмеялся, качая головой.       ― Роскошь, да? ― он смотрел на подходящего к нему мужчину ясными глазами, не отрываясь. Дазай опустился на кровать рядом с ним, протягивая руки к пуговицам на рубашке Достоевского, ловко и быстро застёгивая её до конца. Закончив с ней, он аккуратно опустил пальцы на лицо достоевского, точным движением убирая едва заметную корочку из уголка его глаза, усмехнувшись.       ― Ну, ты же заслужил. ― юноша, посмеиваясь, покачал головой.       ― Спасибо, Осаму. За завтрак и… за всё. ― сказав это, Фёдор поднял руку, кладя её на шею Осаму и поднимая выше, путаясь пальцами в его волосах. Дазай склонил голову набок, и Фёдор, немного вытянувшись, вновь плавно, стараясь прочувствовать каждый момент, касается его губ.

* * *

      «Какая чушь», ― бровь Фёдора непонимающе изгибается, с лихвой компенсируя его невозможность жестикулировать в тюремной рубахе и не оставляя необходимости в словах.       «А что?» ― передёргивает плечами с прилипшей к лицу беззаботной улыбкой Дазай. ― «Всё может случиться. Ты ведь прекрасно знаешь, нулевая вероятность ― всего лишь нереалистичная модель».