Ад на двоих.

Сложно было сказать, когда именно все началось. Для Зика отсчёт пошел ещё в их первую встречу, когда он оказался поражен тем, что человек, предназначенный ему, был способен пытаться его убить, разорвать на куски. Он никогда толком не верил в эту чуму, сводящую всех вокруг с ума, пока сам с ней не столкнулся. Да ещё и в роли ведомого. А значит, все это импульсивное дерьмо, о котором он слышал, ложилось на него. Зик всегда считал соулмейтов чушью. Игрой для скучающих городских. Он никогда не верил в то, что и без того хуевый мир, в котором ты можешь сдохнуть за любой проступок, имел за собой такие отклонения, как чувствовать все за двоих и при смерти своего человека тут же бросаться вслед за ним. Это было настоящей эпидемией, одержимостью. Люди так отчаянно желали хоть каплю счастья в этом сраном мире, совершенно не понимая, на что себя обрекали. У него самого всегда был не лучший пример перед глазами, хотя он сомневался в том, что его родители могли быть соулмейтами. Что-то, может, и было, но уже в те времена знали о самовнушении, о том, как простую влюбленность путали с этой болезнью, заводили семью, а потом разрушали, встретив своего человека. Это всегда казалось ему глупостью, помехой. Преувеличением. Может люди и чувствовали своего партнёра, но Зик был уверен, что они просто слабы и потому не способны это контролировать. А потом появился Леви. Это было странное чувство ещё до того, как тот предстал перед его глазами. Постепенно нарастающая боль, отчаяние, от которого никуда не деться. И Йегер был поражен до того, что в итоге мог лишь защищаться, в то время как его человек просто хотел разорвать его. Зик чувствовал это. И не понимал лишь одного: разве Леви не чувствовал его в ответ? Но потом приходило понимание, что большая часть того, что он чувствовал, ему и не принадлежала. И мог ли этот монстр за всей своей болью почувствовать кого-то ещё? Возможно, все началось тогда на дирижабле. Когда Аккерман закинул его обрубленную тушу на корабль. Зик видел это. Леви все ещё желал его убить, и это резало по сердцу. Йегер все понимал, он и сам пытался видеть в Аккермане лишь преграду. Достаточно сильную преграду. Но игнорировать инстинкты просто не мог. И он заметил тянущуюся к лезвию руку, простое желание наплевать на все планы, приказы, уничтожить его прямо здесь. А потом все это сменилось осознанием. С каждой секундой Зик все больше замечал, как пугающий взгляд Леви сменялся полной растерянностью, а рука на клинке начала дрожать. А может все началось тогда, когда Зик узнал, что он для Аккермана — второй шанс, которого тот не просил. Иметь двух соулмейтов было редкостью. Возможно, у его отца было подобное, теперь уже не узнать. Зик часто думал о том, что жизнь поступала с людьми несправедливо, собственноручно выбирая кому-то человека. Он видел, как элдийцы встречали своих марлийцев, и это значило гибель для обоих. Думал о том, что если предназначенный кому-то человек будет просто ужасным? Но он никогда не думал об исходе, что если он сам будет соулмейтом того, чьего бывшего соулмейта он убил. Они просто были обречены с самого начала. И тогда, оставшись вдвоем в палатке, Зик в полной мере понял насколько. Леви просто хотел выбить из него все дерьмо. Причинять из раза в раз бесполезную боль, будто Зику и без того было мало. Потому что он уже забывал о том, что такое собственные чувства. Оставался только Аккерман, которому должно было становиться легче с каждым ударом, но не становилось. А Зик только и успевал что излечиваться, да смотреть на него как одержимый. Он не верил в сказки о том, что в какой-то момент в мире остаётся лишь один человек. Но когда Леви ухватил его за ворот, смотря на него как на самого отвратительного человека в мире, Зик смотрел на него едва ли не как на божество. Леви не был его человеком. Он был его Смертью, и Зику ничего не оставалось, кроме как принять это. — Пожалуйста, — просил он тогда, тянувшись к нему рукой. Хотел, чтобы его Смерть оказалась к нему милосердна. Хотел, чтобы монстр проявил хоть что-то человеческое. Но он сам создал этого монстра, и ему с этим жить. Когда все кончилось, то на мгновение Зику показалось, что может хотя бы в новом свободном мире у них будет шанс. Они не могли убить друг друга. Йегер не мог убить Леви по определению. Как тут убьешь, когда своими руками неожиданно для себя самого разорвал титана, поймавшего Аккермана. А Леви не мог его убить от того, что тогда это значило бы одно: несмотря на всю ненависть, на все презрение, Аккерман сам умрет вслед за ним. Но еще когда Леви предложил ему объединиться, тогда, в лесу, Зик посчитал, что может не все для них кончено. Может, есть у них будущее. Несколько месяцев после всего произошедшего Зик не видел Леви, и это сводило с ума. Он знал, что тот жив. Это было легко определить по тому, что он сам ещё не сдох. Но что-то на уровне инстинктов требовало понять, что с ним. Йегеру предстояли долгие и долгие недели разговоров с новообразовавшимся отрядом во главе с Арлертом. Рассказать абсолютно все до мельчайших подробностей, особенно о его коммуникациях с Эреном. Те собирали полную историю. К тому же Зик и вправду мог открыть глаза на множество новых вещей. Рассказать о тех, кого считали пропавшими без вести хотя бы. Но было во всем этом и то, что он мог узнать для себя. То и дело он слышал, как кто-то говорил о Леви. И из всего Зик понял, что тот проходил реабилитацию. Точно, тот сраный титан, поймавший его. Аккерман теперь обычный человек, и все это не пройдет бесследно. К концу расспросов Зик стал и самого Леви видеть в коридорах новой базы. Мельком, и когда сам был занят, не имея возможности встретиться с ним. Тот теперь слабо прихрамывал, и это было чем-то непривычным, странным. Человек… Смерть, которая некогда могла летать, теперь едва справлялась с обычным шагом. И даже с такого расстояния, без прямого контакта, Зик чувствовал что-то темное, мрачное… Тоска. Леви просто полон тоски. В последний день перед тем, как его отпустят в открытый мир начинать все заново, они все же встретились. Зик как раз вышел в коридор, когда увидел Леви и Армина, спорящих о чем-то. Аккерман был непривычно эмоциональным, а вот Арлерт пытался тому что-то активно доказать. И даже никаких способностей иметь не надо, чтобы понять, о чем они. Леви не знал, как жить без войны, без приказов, а Армин, судя из того, что Зик смог уловить, уговаривал того уйти в нормальную жизнь. И когда Арлерт улыбнулся, положив мужчине руку на плечо, то Зик ощутил резкий укол боли. Вот только не своей. — Можно спросить тебя кое о чем? — настороженно спросил он, проследовав за Аккерманом на улицу, где тот встал, оперевшись руками на ограждение лестницы. — Попробуй, — хмуро отозвался Леви и повернулся к Йегеру, достав из кармана его рубашки пачку сигарет. — У тебя был шанс вернуть того, кого ты по-настоящему любил. Почему ты выбрал мальчишку? Леви закурил и опустил голову, усмехнувшись. Зика всегда это поражало. На тот момент Аккерман даже не знал, что у него может быть второй соулмейт, но все равно выбрал Армина, рискуя лишить Разведкорпус и Главнокомандующего, и сильнейшего бойца. С его-то эмоциями Йегер ожидал, что мужчина должен сгорать изнутри от ненависти к себе, но этого никогда не было. — Один человек рассказывал мне о том, как видел будущее не в самом человеке, а в его глазах. Что все это переходит, так или иначе, от одного к кому-то другому. И я не ошибся, сделав именно этот выбор. Если хочешь посмотреть в глаза тому, кого убил, то просто посмотри на Арлерта. Йегеру хотелось сделать хоть что-то. Никто не мог помочь им обоим, кроме них самих. Леви мог угомонить эмоции самого Зика, но не делал этого, а Зик мог облегчить его ношу, но Леви не подпускал к себе близко. Они спали. Тогда, в лесу. Сдерживаться было сложно, но это все равно было не тем. Их секс был больше похож на очередную пытку. Крышесносную, но пытку. Но для того, чтобы Зик мог помочь, нужна эмоциональная связь, а не физическая. А Леви просто отталкивал его. — И теперь это будущее выкидывает меня за борт, — мрачно усмехнулся Аккерман. — Он заботится о тебе. — Пожалуй. Свалить со всеми привилегиями, не иметь нужды выживать, добывать еду, убивать кого-то… Чем занимаются в нормальной жизни, Йегер? — повернулся к нему Леви. — Не знаю. Я никогда не жил нормальной жизнью, — слабо улыбнулся он в ответ. — Находят себе дело, и раз уж ты живёшь теперь без нужды, то можешь даже выбрать любое, какое душе угодно. Ты разве никогда не думал о том, чего хотел бы, если бы ваш мир был без титанов? — Может и думал, — слабо пожал Леви плечами и опустил голову. Зик хотел сказать что-то ещё, быть уверенным, что у них есть шанс, хотя бы призрачный, но услышал неподалеку громкий голос Габи. И он понимал, что Леви продолжит жить хотя бы ради двоих детей. За это он мог быть спокоен. Они встречались. Стабильно, пару раз в неделю, без договоренностей. Просто кто-то из них приходил к другому, и они никогда друг друга не выгоняли. Не хватало сил. Да у Зика и желания прогонять Леви не было. Даже если за его визитом последует боль, Йегер ее примет. Всегда принимал. Хотя бы за одну лишь возможность снова посмотреть на него так, словно никого иного не существует. И он знал, что Леви нравилось это. Не нравилось быть для кого-то особенным, но ему нравилась такая слабость Зика. Потому что даже спустя год после всего Аккерман пытался ударить его посильнее, но уже не физически. Ему нравилось, что Йегер принимал все унижения, пока стоял на коленях, а Леви хватал его за волосы и смотрел сверху вниз. Аккерман не мог его убить, но мог превратить жизнь Зика в ад так же, как он превратил в ад жизнь самого Леви. У них никогда не было и шанса. Они живы лишь благодаря этой связи. Но Леви ненавидел его. Даже когда со временем тот стал спокойным, сосредоточился на помощи тем, за кого теперь ответственен. В те дни, когда они встречались, Аккерман становился все тем же. Смертью, монстром. И Зик принимал это. Потому что он сделал его таким. И он любил его. Сам не понимал из-за связи ли это, что вряд ли, учитывая, что она могла существовать и без теплых чувств. Но он сам не заметил, как Аккерман и вправду стал всем. Порой бывшие разведчики собирались на Парадизе. Зачастую в годовщину. Бывшие воины тоже приезжали, но уже как часть их компании. Однако Зик ни разу там не был после победы. И черт его дёрнул поехать вслед за Леви. Они не договаривались об этом, Аккерману это и не нужно было. Но просто каждый раз, когда тот уезжал, Зик многим острее чувствовал нарастающую горечь. Но он не ожидал, что когда последует за ним на остров, то ему придется следовать за чувством острой боли, не позволяющей нормально вдохнуть. И Йегер не был удивлен, обнаружив Леви на кладбище, сидящем прямо на земле, прижавшись спиной к надгробию. — Не подходи, — предупредил его мужчина. И Зик понимал почему. Инстинкт. Он требовал избавить Леви от этого. Потому что если самого Зика разрывало лишь от половины этих чувств, то, что, блять, происходило с самим Леви? Йегер присел на землю напротив Аккермана. Ему не нужно было спрашивать, чья это могила. По взгляду все понятно. Леви сделал глоток из бутылки, стоящей рядом, и отвел от Зика взгляд. — Знаешь, — мрачно начал тот. — Порой мне даже становится тебя жаль. То, с какой ебанутой преданностью ты принимаешь все то, что я с тобой делаю. Смотришь так, словно и вправду любишь. И я могу понять это. Но потом я вижу все это, — Леви обвел руками кладбище. — Понимаю, что большая часть могил здесь — твоих рук дело. И вся жалость пропадает. Что случилось с Майком, Зик? Леви прекрасно знал, что с ним случилось. Зик рассказывал об этом Кирштайну, кажется. И наверняка Аккерман потом читал об этом. Но напрямую Йегер ему никогда не рассказывал. — Я забрал его привод. А потом приказал титанам разорвать его. Леви мрачно рассмеялся и сделал глоток. — И вы нас называли демонами. Меня ты всё ещё считаешь монстром. А чем ты лучше, Йегер? Всегда прикрывался своей дохуя праведной целью. И я мог бы это понять. Но никто из нас никогда не убивал ради веселья. Может я и монстр, убивая титанов, людей, кого угодно пачками, но единственный раз, когда я испытывал от этого удовольствие — это был ты. И это всегда будешь только ты. Зик привык к тому, что Леви часто пытался его задеть, и получалось вполне успешно. Это стало для Зика образом жизни, и ему оставалось лишь принятие. Потому что он забрал у Леви все. Но сейчас это чувствовалось иначе. Леви не пытался сделать ему больно намеренно. Тот казался немного пьяным, но больше выглядел просто в отчаянии от собственной боли. Говорил Зику все как есть, и от того лишь хуже. — Ты хуже, чем я, Йегер. Ты хуже, чем те, кто послал тебя сюда. Потому что никто из них не затевал эту войну ради собственного веселья и удовольствия. И больше, чем тебя, я ненавижу только жизнь, которая заставляет меня предавать его. Зик почувствовал, как на него с неба упала пара тяжёлых капель дождя. И когда постепенно дождь нарастал, ни один из них даже не двинулся, чтобы куда-то уйти. Леви просто жался к надгробному камню, словно пытаясь почувствовать тепло человека, а Зику оставалось только наблюдать. — Не знаю, говорил ли тебе это кто-нибудь, думал ли ты сам об этом. Но лучше бы ты никогда не рождался, Йегер. И Зик не смел отвечать ему. Он думал об этом. Большую часть своего детства он думал об этом. И однажды он ожидал услышать это от Леви. Когда тот в очередной раз разойдется во время их обычного времяпровождения. Но не думал, что это случится так. Когда Аккерман откровенен как никогда раньше. Потому что в этот момент все его слова имели больший вес, чем раньше, окончательно уничтожая его. Когда они все же ушли, и Зик остался с Леви в номере, то не ожидал, что все будет как обычно. И был прав. Он чувствовал это вновь. Желание Леви убить его. В какой-то момент ему даже показалось, что тот задушит его, но в последнюю секунду все же отпустил. И Йегер принимал все это. Он не заслуживал родиться, но раз уж так вышло, то за все совершенное он заслужил эту ненависть. У Леви в итоге не хватило даже сил выгнать его. Зик редко оставался с ним после секса. Максимум повалялся минут десять, покурил, а потом Леви говорил ему съебаться, и Йегер уходил. Бывало лишь пару раз, когда с Аккерманом было что-то не то, и тот целиком забивал на присутствие Зика рядом с собой. Так случилось и этой ночью. Касаться Леви просто так порой было пугающе. Но после всего было так спокойно, что Йегер не сдержался, прижав руку к его обнаженной спине. Он почувствовал лёгкую дрожь в чужом теле. — Расскажи мне о нем, — попросил Зик. — Что ты хочешь знать? — глухо отозвался Леви. — Кем он был для тебя? Плевать, если станет хуже. Зик видел отношения Аккермана и детей, видел его отношения с бывшим отрядом. Леви мог любить, мог дорожить кем-то. И ему интересно, возможны ли были нормальные отношения между ними, сложись все иначе. Заслужено ли тот его ненавидел. Заслужил ли Зик все это. — Он был тем, кем я для тебя никогда не стану. Зик знал, что Леви для Смита был ведомым. Не понаслышке знал, каково находиться на месте Йегера. Но Зику было интересно, каково находиться на этом месте, когда тебя любят. — Не знаю, как у вас в Марлии тогда было со всей этой ерундой со связью, но у нас это было подобно чуме. Особенно в Разведкуорпусе. И когда я впервые увидел, как какая-то девчонка просто бросилась в пасть титану без задней мысли после того, как ее человека убили, то у меня созрел лишь один вопрос: что если умрет кто-то из нас двоих? — Аккерман присел на край кровати и натянул на себя рубашку. — Я спросил у него об этом, а он лишь сказал, что его всегда можно будет заменить, а я со своей силой справлюсь с желанием сдохнуть. И я ненавижу то, что в большей мере он оказался прав. — Ты бы хотел, чтобы меня не существовало, и ты смог умереть в тот момент? Леви слабо пожал плечами и поднялся с кровати. — Не знаю. Если стереть все то, что было после, то да, хотел бы. Но если учитывать прожитую после жизнь, то, пожалуй, нет. Мужчина взял валяющиеся на столе сигареты Йегера и подошёл к окну, закуривая. Зик встал следом за ним, встал напротив и, чувствуя небывалую смелость, откинул пару прядей с его лица, слабо улыбнувшись. — Иногда мне печально, что тебе достался именно я. Головой я понимаю, что ты теперь другой, пытаешься помочь этому миру оправиться. Да и я тоже. Все всегда желали этой связи, чтобы получить свою долю счастья в этом пиздеце. Но я просто не способен тебе дать ничего другого. И если ты хочешь знать, какова она, другая сторона этой связи, то… Леви тяжело выдохнул сигаретный дым и прижался головой к холодному стеклу. Зик осторожно приобнял его за талию, поглаживая по боку. Пока можно. Пока Леви такой. Зик любил его в такие моменты. Когда тот забывал о ненависти, когда что-то брало над ним верх, и Леви видел в нем обычного человека. — Мне всегда казалось все глупым, когда я думал об этом. Долгое время я просто слал к черту все приказы, когда за стенами понимал, что ему грозила опасность. А в итоге подвергал опасности себя самого, и он тогда впервые, не обращая внимания на всех вокруг, приходил в ярость. Ему приходилось долго учить меня, чтобы я доверялся не тому, что вижу, а собственному чутью. Что пока я его чувствую, то все хорошо. Зику не впервые видеть его слезы. Когда все только закончилось, то он нашел его таким. Разбитым. Но всё ещё видеть его в таком состоянии тяжело. — Это всегда было поддержкой. Ты всегда кому-то нужен, не бесполезен, всегда можешь помочь. Для меня это было привычной работой. Он брал на себя слишком много, а я забирал часть этого, чтобы он мог идти дальше. Этот придурок долгое время даже не понимал этого, пока не стал замечать за мной странности, и тогда у нас появилась система, что я забирал его ношу, а он помогал мне угомонить эту бурю внутри. Зик и до этого осознавал, что забрал у Леви все, и не мог ничего дать взамен. Зик любил его, но эти двое даже не похоже, чтобы любили друг друга. Это скорее было тем, чем эта связь и должна быть. Уважение, понимание, обоюдное желание. То, чего между ними не может быть. Но он ведь мог сделать Аккерману легче… Забрать хотя бы часть всего этого, даже если Леви не поможет ему в ответ. — Почему ты не подпускаешь меня к себе? — спросил он, коснувшись его щеки. — Можешь так меня и оставить, можешь продолжать делать все это со мной. Но зачем себя самого истязать? — Чтобы не забывать. Чтобы не поддаться всему этому и просто не сдаться. Это последнее, что у меня осталось от него, — Аккерман судорожно выдохнул и посмотрел в окно. Где-то там вдали находилось кладбище. — И если мне придется до конца жизни закольцовывать этот круг из собственной боли, лишь бы ты это чувствовал постоянно и не имел выхода, понимал вес совершенного тобой, то мне плевать, Зик. Я смогу жить с этим, если это будет означать, что ты пребываешь в аду. У них никогда не было и шанса. Зик смотрел в его глаза и понимал, что Леви все ещё там. Прошло много лет, но тот просто застрял в прошлом. Аккерман строил вокруг себя иллюзии новой жизни, и у него получалось это хорошо для чужих взглядов. Но Леви тянул и Зика за собой. С детства Йегер слышал о соулмейтах. Это всегда казалось ему чушью, глупостью, слабостью. Но он мог понять их. Каждый хотел быть в той или иной мере значимым для кого-то. И всегда эти сказки были о чем-то хорошем. О любви, понимании. О том, чего никогда не могло быть в том мире, в котором они жили. Они никогда не были о ненависти, от которой невозможно сбежать. Они никогда не были об одержимости тем, кто являлся воплощением Смерти. Леви поместил их в круговорот, из которого невозможно выбраться. Аккерман был переполнен болью, Зик чувствовал все это и уже забывал о том, кто он сам за всем этим, и из-за этого Леви не имел возможности его больше чувствовать. У них все началось с его боли, и в ней им жить. Пока все радовались свободе, новой жизни, Леви создавал лишь ее иллюзию, в то время как между ними он создал настоящий ад на двоих.