Мы были сломаны, однажды.
5 мая 2021 г., 23:39
***
Первый раз Гермиона увидела Драко после войны в Визенгамоте, окруженного его семьей и выглядевшего таким же мрачным и побежденным, как и сразу же после падения Волдеморта. Она знала, что семью Малфоев ни за что не посадят, то отчаянное бегство в конце битвы за Хогвартс спасло их от самых серьезных последствий, но Министерство всё ещё требовало, чтобы Малфои выплатили компенсацию за свои преступления. Они прошли мимо друг друга в полутемном холле. Драко смотрел в пол, Гермиона — прямо перед собой. Она не пропустила наклон головы Люциуса, гордый плащ с именем Малфоев всё ещё был наброшен на него. Но они были сломаны. Гермиона видела это в руке Мистера Малфоя, сжатой на плече Драко, и в крепкой хватке Нарциссы на руке мужа. В их неуверенной походке и во взглядах, бросаемых по сторонам – они ждали осуждения. Прежде чем войти в лифт, Гермиона обернулась, наблюдая, как темные фигуры семьи Малфоев спускаются в тот мир, который они не контролировали. Двери перед ней закрылись, и Гермиона спустилась в глубь Министерства, чтобы исправить ошибки войны и оправдать гибель своих друзей в штрафах и камерах шесть на шесть. А потом Гермиона Грейнджер на много лет забыла о Драко Малфое.***
Она всегда думала, что война будет самой трудной частью. Теперь Гермиона знала, что справиться с последствиями гораздо труднее. У войны были цели, задачи; она сражалась за дело. Теперь её жизнь казалась бесконечным потоком тупиков и фальстартов. Она вернулась в Хогвартс, и какое-то время всё было хорошо. Рон не вернулся, вместо этого присоединившись к Гарри в тренировочном лагере авроров. Три месяца летнего романа и неестественных писем каждые несколько дней означали смерть их отношениям, и Гермиона закончила их с тем же оцепенением, которое, казалось, сопровождало каждое их совместное действие. Рон не бросал ей вызов, принимая безжизненность её глаз и ровный тон голоса. «Мы закончили», – повторил он, и это был не вопрос. Она утвердительно кивнула, обняла его и ушла, а он, высокий и широкоплечий, стоял в вестибюле. Гермиона даже не оглянулась.***
Гермиона не знала, что делать после сдачи ЖАБА, поэтому она решила уехать, затеряться где угодно. Она шла по гравийным дорожкам в сонные деревни со стенами, рушащимися от старости, а не войны. Перемена перспективы была освежающей и показательной, и она терялась в маленьких портовых городках с прохладным бризом и синим морем, без призраков. Каждые несколько недель она указывала пальцем на карту и обнаруживала, что находится за океаном или в другом мире. Она не нашла себя, и Гермиона думала, что, возможно, ещё не готова к этому. Она училась принимать себя по частям и надеялась, что однажды станет целой. Один вечер в Греции выдался душно-влажным, из тех медленно накатывающих зноев, которые, казалось, превращают тебя в лужу и оставляют на тротуаре дымящуюся резину твоих ботинок. Гермиона устроилась в кресле у входа во внутренний дворик гостиницы, наблюдая за легкими приливами и отливами проходящих мимо людей и теребя концы своих рукавов. Пот катился по её шее и бокам, собираясь на коленях и локтях, и она чувствовала, что прилипла к стулу. Несколько минут хозяйка пристально смотрела на неё, а потом сказала: – Не думаю, что длинные рукава подходят для такой погоды. Гермиона кивнула и ответила: – Я знаю. Остаток вечера она провела в кресле, на жаре, в поту, а потом, когда сумерки окрасили всё в бирюзовый цвет и загудели цикады, поднялась в свою комнату. Гермиона просидела в ванне несколько часов, позволяя коже сморщиться, и вода стала холодной, пока она тёрла шрам грубым, сырым мылом. Грязнокровка. Этот мерзкий шрам в каком-то смысле служил её собственной Темной Меткой. Ночью её разбудил кошмар, как это часто случалось. Фантомные боли вновь врезались напоминанием в её плоть, шрам зудел и покалывал, подул ветерок, и внезапно Беллатриса Лестрейндж снова задышала ей в ухо. Проснувшись на следующее утро, Гермиона надела рубашку с короткими рукавами.***
Следующий месяц застал её в маленькой деревушке в самом сердце южной Франции, где лаванда тянулась на многие мили, и её аромат, казалось, был частью воздуха, двигаясь вместе с бризом и тяжело оседая на мерцающих от жары дорогах. Коттедж, в котором она остановилась, был маленьким и старым, и она наслаждалась белыми простынями и твердой фарфоровой ванной, скрипом старой кровати и дверей на оригинальных петлях. Он был спрятан на фоне небольшого леса с обширными пешеходными дорожками, и она чувствовала себя персонажем одного из любимых романов своей мамы. Однажды вечером она сидела в мягком кресле в гостиной и читала книгу, когда хозяйка коттеджа похлопала её по плечу и с улыбкой сказала: – Пришел человек, которому не помешала бы помощь с вещами. Кажется, у него больная нога. Встав, чтобы последовать за женщиной, Гермиона прошла через дверной проем в приемную и остановилась, увидев знакомые платиновые волосы. Они были длиннее, чем она помнила, стильно взъерошены, но принадлежали тому же угловатому лицу и стальным серым глазам. Это был Драко Малфой, высокий и слегка сутулый, он стоял в коридоре, окруженный своими сумками, и смотрел на неё широко раскрытыми глазами. – Грейнджер, – выдохнул он, его голос стал глубже. – Малфой, – ответила она, глядя на множество чемоданов, окружавших его. – В отпуске? – Что-то вроде того, – сказал он, и между его бровями пролегла легкая морщинка. Она понимала, что он был так же растерян, как и она, стоя и ведя светскую беседу. – Вы двое знаете друг друга? – Хозяйка заговорила из-за плеча Гермионы. – Можно и так сказать, – сказала Гермиона, встретившись взглядом с Малфоем. – В каком смысле? – Мы вместе учились в школе, – ответил Малфой. – Значит, друзья детства? Гермиона рассмеялась и покачала головой. – Нет. На самом деле всё наоборот. Краем глаза она заметила, как Малфой посмотрел вниз, переминаясь с ноги на ногу и сцепив руки за спиной. – Ну, — проворковала женщина, – ведь нет ничего такого, чего нельзя было бы исправить за неделю, проведенную в этой прекрасной деревне. Гермиона послала Малфою легкую горькую улыбку. – Я не уверена, что то, что произошло между нами, можно исправить. – Как скажете, – скептически отозвалась женщина. — Я по-прежнему считаю, что лучшее лекарство от сломленного духа — это свежий воздух и открытое пространство. Вторая лучшая вещь — ещё один сломленный дух. – Думаю, Вы абсолютно правы, — призналась Гермиона.***
Она не спросила о его ноге, пока несла вещи вверх по лестнице. По его неторопливой походке и мягкому стуку ботинка по полу было ясно, что нога каким-то образом серьезно повреждена. Он больше не был тем высоким и гордым Малфоем, которого она когда-то знала. В нем было что-то необычное, что-то сдержанное, что-то, что заставляло его держать язык за зубами, пока его глаза скользили по комнатам, впитывая всё. Это было странно, и Гермиона обнаружила, что часто смотрит на него, чтобы увидеть, какой будет реакция. Они ничего не сказали друг другу, когда Гермиона бросила последний из его чемоданов перед камином, но тихое «спасибо» последовало, когда дверь захлопнулась. Крики разбудили Гермиону посреди ночи, она сидела на кровати, задаваясь вопросом, так ли Драко Малфой чувствовал себя, наблюдая за её мучениями.***
Следующие несколько дней прошли в тщательном балансе между наблюдением и избеганием. Вся эта ситуация, казалось, не давала ничего, кроме бесконечного удовольствия хозяйке, которая часто сидела в своем кресле во время завтрака, пытаясь скрыть улыбку за чаем и тостами. Чаще всего она проводила всю трапезу, закрыв лицо хлебом и фарфором. Общение Гермионы и Малфоя состояло из косых взглядов и коротких фраз: «Масло, пожалуйста» или «Чай, если можно». Она совершала свою ежедневную прогулку, солнечный свет просачивался сквозь густую листву и красиво ложился на цветы, когда на её плечо упала тень. Гермиона ничего не сказала, не оглянулась, но замедлила шаг, чтобы приспособиться к его неестественному шарканью. Какое-то время он не произносил ни слова, а когда они прозвучали, они были мягкими и настойчивыми. – Я даже не знаю, с чего начать. Он остановился, чтобы посмотреть на неё, и она кивнула, показывая, что можно продолжать. – Я никогда не извинялся. Мой отец всегда учил меня, что это делает тебя слабым, что это что-то неподходящее для Малфоя. Но мне жаль. Мне очень, очень жаль, Грейнджер. Она подняла на него глаза и удивилась, увидев серьезное выражение на его лице. – Ты уже не тот. – Нет, – Малфой пожал плечами, – и ты тоже. Никто из нас никогда не будет прежним. Вот что делает с людьми война. Гермиона указала на его ногу. – Что произошло? Малфой слегка улыбнулся. Когда он заговорил, в его голосе звучала осторожная беспечность. – Несчастный случай с метлой. Когда меня отправили в больницу Святого Мунго, кость была полностью раздроблена. Ни у кого не получилось исправить это. Его голос стал жестче, как бывает, когда люди слишком переживают о чем-то. – Думаю, больше всего я злюсь из-за того, что это даже не из-за войны. Я не был поражен проклятием или что-то вроде того. Это был просто несчастный случай. Чертов несчастный случай. Наверное, это можно назвать кармой, хотя я никогда в это не верил. – Малфой, плохие вещи случаются с хорошими людьми каждый день. В его глазах появилось странное выражение, когда он посмотрел на неё из-под волос. – Ты считаешь меня хорошим человеком? – Я думаю, что в каждом есть доброта. То, что случилось с твоей ногой, было случайностью, а не кармой. У всех нас были свои долги, и мы расплатились с ними задолго до окончания войны. – Она впервые встретилась с ним взглядом. – Я знаю, что твоя семья была в опасности, Малфой. Я знаю, что у тебя не было выбора. Она неуверенно протянула руку, и когда Гермиона закатала рукава, Малфой закрыл глаза и резко отвернулся. – Это ещё не конец. Прошли годы, а на слизеринцев до сих пор нападают на улицах Британии. – Я покинула Британию не просто так, – сказала Гермиона. – Мы ведь сейчас не там, правда, Малфой? – Нет, – осторожно ответил он. – Мы не в Британии, и мы уже не те люди, какими были до войны. Малфой на секунду посмотрел на неё, прежде чем протянуть руку. – Если так, тогда я Драко, а ты Гермиона. Давай начнем всё сначала, начнем по-настоящему. Меня зовут Драко Малфой. Не раздумывая, Гермиона вложила свою руку в его. – Гермиона, – сказала она и улыбнулась. Это было только начало.***
Следующие месяцы прошли в ленивом счастье, построении доверия и изучении друг друга. После обеда они гуляли по тропинкам, беседуя легко и дразня друг друга, пока Гермиона плела себе венок из цветов, а Драко тихо наблюдал за ней, и они сидели вместе на теплых, освещенных солнцем камнях и говорили о своих семьях, об их интересах; о матерях и отцах, о книгах и зельях. Вечера были наполнены мягким светом и белым шумом огня в гостиной, Драко читал одну из своих книг, пока она лежала, тепло, сон и удовлетворение накатывали на неё волнами. Однажды ночью она заснула, слушая его голос, и проснулась, когда он накинул ей на плечи одеяло и нежно поцеловал в лоб. Гермиона поняла, что попала в беду, когда её желудок начал переворачиваться при виде кривой полуулыбки Драко и румянца, который окрашивал его щеки, когда она ловила его взгляд. Когда он прикасался к ней, её сердце совершало путешествие вниз к животу, чтобы биться вместе с бабочками. Когда они смотрели друг на друга, она знала, что они ждут момента, когда смогут точно сказать: «Мы начали здесь». Это случилось однажды ночью, когда они сидели в саду и смотрели на закат. Небо было алым с розовыми и оранжевыми полосами облаков, когда солнце опускалось вниз, чтобы уснуть, и Гермиона вспомнила кое-что, что было у неё на уме уже давно. – Знаешь, ты спас нас, – тихо начала она. – Когда ты отказался выдать Гарри Пожирателям, ты спас мир от гораздо худшей участи. В тот момент ты держал в своих руках всю тяжесть войны и не позволял ей упасть. Она просунула руку и переплела их пальцы. – Так что спасибо тебе, – прошептала она, – за то, что спас меня. Драко двигался так быстро, что она почти не успела осознать это, прежде чем оказалась прижатой к спинке скамьи, которую они делили, рука Драко обхватила её талию и притянула ближе к себе. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание, застыв на месте от его пристального взгляда. Это было тепло, и жар, и желание, и потребность, и всё, что она мечтала увидеть в его глазах с того самого дня, когда она поняла, что Драко Малфой был человеком. Его рука поднялась, чтобы обхватить и откинуть её голову назад, и он мог заглянуть ей в глаза. Голос Драко был мягким и немного грубым, когда он заговорил. – Ты сделала меня честным. Ты сделала меня личностью. Я обязан тебе всем. Гермиона подняла руки, обвила его шею, зарылась в волосы, отдаваясь восхитительной боли в груди, теплу, струящемуся по венам, и запаху Драко, окружающему её. Она закрыла глаза, когда его губы встретились с её лбом, двигаясь, чтобы поцеловать её веки, кончик носа, щеки, каждую сторону рта, дразня её призрачным прикосновением. – Ты должен мне только одно, – пробормотала Гермиона. – И что же это? – спросил он, прижимая их лбы друг к другу. – Свое сердце. Когда их губы соприкоснулись, он прошептал: – Оно давно уже твоё, Гермиона.
