От живого к мёртвому

      Он — олицетворение отечественных сигарет «Космос», дешёвого отцовского одеколона, который служит весьма ноющим, словно резанная рана, напоминанием о днях, когда детская душа ещё не до конца покрылась моровыми язвами.       Скромный мальчик Антон никогда не станет таким, как приближённый к детской колонии Рома. Лазурные глаза не нальются кровью, потрескавшиеся от мороза губы не скривятся в издевательской, такой чудовищной, ухмылке. Кулак никогда не возвысится, рассекая морозный воздух.       И он ударяет. Ударяет так, будто в руках вся сила Лю Кана, — персонажа игры «Mortal Kombat», в которую нет возможности поиграть, — только журналы утоляют огромный интерес. Тогда и лесные виды блёкнут, и пламенная ярость жжёт лёгкие. Мнит себя героем, человеком, кто смог отстоять свою честь, и потешается, когда круглые свинячьи глазки вмиг наполняются горечью и неподдельной обидой. А затем Антон видит, как Бяша и Рома избивают плачущего Семёна с особой жестокостью, и не сразу понимает, что на его месте могла бы оказаться его непримечательная персона.       Всё, как в беспощадном мире животных, где слабым и больным нет места, где вожаки могут потерять авторитет и остаться с обглоданными костями. Раненых добивают, не давая возможности подняться, скалясь и показывая острые зубы.       Петров в разгар зимы ощущает сжигающие лучи солнца; так сильно и бесчеловечно злость распускает бутоны в промозглых внутренностях, тормоша их. Сердце пляшет в утомительном танце, волосы под шапкой пропитываются потом.       Антон хватается за последнюю человечность, что остаётся в тот отвратительный вторник, и незаметно уходит, не желая больше находиться рядом с теми, кто готов прогрызть глотку некогда верному союзнику. Слышится лишь недовольный крик Ромы, эхом раздающийся по чащобе и оседающий на верхушках сухих ёлок.       Его взор теперь — джамбия, вспарывающая живот, — выпускает кишки наружу. Антон всё чаще натыкается на Рому, обходит его стороной и боится заглянуть в бездонные, как чёрная пропасть, глаза. — Не по-пацански, — однажды хулиган всё-таки вылавливает Петрова после школы. — Думал, мы можем… подружиться.       Подобное звучит недобро, особенно в столь неподходящее время, когда воспалённый рассудок вот-вот окунётся в кровавые озёра захолустного посёлка. — Мне не хочется влезать в это, — на самом деле Антону абсолютно не жаль Бабурина, однако якшаться с бесчестными маргиналами кажется сомнительной и абсурдной идеей.       Рома искренне удивлён; кустистые брови плавно поднимаются, а тяжёлая рука ложится на плечо мальчика. — Ты уже влез, — лицо, изувеченное маленькими шрамами, так близко, из-за чего Петров нервно проглатывает кислый застоявшийся ком.       Непрошеное внимание главного хулигана школы сбивает с толку, становится неприятным дополнением и умножает лихорадочные волнения из-за чертовщины в лесу вдвое.       Пропавший Вова, двойственная Алиса, прекрасная Полина — от каждого хочется избавиться, поверить в то, что окружающий мир так обманчив и по-настоящему не жесток. Будто есть в серой реальности разноцветные ниточки, из которых можно сплести нечто желанное и тёплое. Как фенечка из мулине — символ мира и добра, способная защитить от губительных сил зла и того рогатого черта с запахом гнили и сена.       Но всё по-прежнему пресное. Хлеб сухой, манная каша без сахара, временами безжизненные глаза родителей, как обледенелые камешки из рогатки, калечащие тело. Встревоженная Оля, озлобленные лица учителей — всё осточертевает, склеивается в чёрную, сотворённую дьяволом, аппликацию.       И он продолжает смотреть на Рому исподтишка, путая простой интерес с настороженностью. — О, вот мы снова встретились, — подросток встречает Антона у школы; выжидает так, будто ему есть до него дело. — Чего ты хочешь? — после ночных кошмаров и кучи домашних заданий Петров позволяет себе грубость. — Сбавь обороты, смельчак, — Рома не злится, даже наоборот — подобное веселит. — Пройдёмся?       Они много проводят времени вместе. Поначалу Петров не рад такому стечению обстоятельств и всячески пытается избегать контактов с Ромой и Бяшей. Затем каждый рассказывает свою историю и дышит сигаретами, словно в свои двенадцать фраза «через огонь, воду и медные трубы» приобретает истинный смысл.       Рома часто ненароком касается Антона: то на ногу наступит, то пальцами, пахнущими спичками, заденет его запястье. Петров же, окончательно сходя с ума, подмечает детали особенно чётко и через какое-то время понимает, что это заседает в голове. Бессмысленные слова, сиволапые действия, гнусавый смех — такое примитивное, но способное зарождать неясное и неверное, то, к чему легко привыкнуть и сложно признать. Гораздо тревожнее, когда Бяши нет рядом, — это происходит чуть ли не через раз — ведь быть один на один с Ромой для Антона по необъяснимым причинам неловко.       Петрову сложно осознать происходящее, учитывая тот факт, что он и так загнан, как беззащитный белый кролик, недавно родившийся и потерявшийся. Вынужден плутать по неизвестности, не имея возможности обратиться за помощью к самым близким.       Рома становится другом; он порой резок в высказываниях и продолжает потешаться над ботаниками, что временами не нравится Антону. — Да чё ты, — излюбленная фраза хулигана, когда тот замечает нахмуренный взгляд товарища.       Рома не собирается лепить Петрова по своему подобию, хотя свойственная ему решимость порой доминирует над мягкотелостью Антона.       Мальчик из раза в раз по ночам слышит, будто по крыше дома черти отбивают чечётку. Оля вскакивает от дурных сновидений о проклятой сове, а родители вновь демонстрируют серое и циничное безразличие, не забывая прикрикивать на детей и убеждать их в собственном сумасшествии. — Мам, слушай… — однажды, опуская голову и слегка стуча пяткой о косяк, Петров осмеливается спросить, — Я с мальчиком одним познакомился, можно он придёт на ночёвку?       Он не упоминает Бяшу, потому что понимает, что даже одного мальчишку мать не пустит в дом, но попытка — не пытка. Или ему просто не хочется упоминать. — Хорошо, пусть приходит, — слыша неожиданное согласие, Антон вздрагивает, — Только не засиживайтесь допоздна и уроки сделайте на понедельник. — Конечно, спасибо, — он вне себя от радости, остаётся лишь связаться с Ромкой и наконец поделиться с ним своими навязчивыми страхами.       Когда друг получает весьма заманчивое предложение, первое, чем он интересуется: — Так, а чё мы делать будем? — Ну… — мнётся Антон, — фильмы посмотрим или… я тебе свои марки покажу.       Рома громко смеётся, словно до ушей доходит шутка, однако, видя смущённое и растерянное лицо Петрова, Пятифан вопросительно поднимает бровь. — Серьёзно? — Если не хотел, то зачем сначала соглашался? — в его тонком голоске едва звучит обида.       Антон собирается уходить, как вдруг Рома произносит: — Ладно, припрусь я, не парься.       Он и вправду показывает ему марки.       Занятие скучное, однако Рома сдерживает свои порывы сообщить об этом — не хочется вновь заметить в голубых глазах глубокое огорчение. Антон же выжидает время, чтобы рассказать другу о своих ночных, почти реальных, кошмарах.       Петров много раз встречается взглядами с Ромой, из-за чего необъяснимая тревога значительно возрастает. Особенно, когда дело движется к вечеру, а в собственной комнате становится душно. — Ты извини, если я действительно… ну, не интересный, — мальчик виновато опускает голову. — Всё в норме, — сегодня Пятифан подозрительно спокоен и благосклонен. — Ладно, пора ложиться спать, ты наверняка ожидал чего-то другого.       И это чистая правда. Только Рома не может объяснить, чего же именно он так ждёт.       После неплохого ужина, водных процедур перед сном и неловких разговоров, мальчики укладываются спать: Антон на свою кровать, Пятифан же на старую скрипучую раскладушку, найденную в кладовке покойной бабушки.       Чёрная ночь наступает быстро, волоча за собой страшных приспешников. Половицы скрипят, птицы будто бы клювами долбят оконные рамы — всё это походит на начало запретных фильмов ужасов. — Это чё за звуки такие? — даже смельчак Ромка слегка напрягается. — Я почти каждую ночь слышу… И это не моя семья там ходит… — решается сказать он в подходящий момент, когда слова при таких доказательствах не будут казаться бредом сивой кобылы.       Некогда храбрый хулиган через какое-то время приподнимается с постели. — Ты чего? — сбивчиво спрашивает мальчик. — Не нравится мне это, — Рома осматривается. — Как-то жутко.       На самом деле подобное происходит и с ним в некоторые длинные зимние ночи. Рома как-то повествует о странностях, происходящих снаружи, Бяше, но тот лишь заливисто смеётся, не особо веря словам мальчика. Тогда Пятифан решает держать язык за зубами. — И часто такое? — Не всегда, но бывает, — заметно, как Антон трясётся, пока Рома отваживается поступить, подобно истинному другу.       Пятифан невозмутимо соскакивает с раскладушки и залезает к Антону под тёплое одеяло. — Рома? — он резко отодвигается, ощущая, как тело товарища оказывается совсем рядом. — А чё? Ты вон смотри, как зассал. — Я?       Будучи в шестом классе и только-только начиная проходить болезненный путь взросления, Антон не сразу может объяснить причины своего поведения и реакции организма на, казалось бы, обычного парнишку.       Поэтому он не особо понимает, почему же после изнурительного молчания и пары минут тет-а-тета глазами, тело так и притягивается, чтобы поцеловать в уголок губ. — Фу! — вскрикивает тот и отталкивает Петрова; теперь из головы напрочь исчезают тревоги по поводу нечисти, которая и вовсе не напоминает о себе около получаса. — Ты гомик что ли?       Мальчик пугается, вспоминая пылкие речи отца про тех самых «гомиков». Сейчас становится понятно, что это такое, и ещё более понятно, что подобное, — отвратительно и неправильно. — Прости, я… я не хотел, перепутал, нервничаю из-за… призраков, — невпопад, с учащённым сердцебиением, тараторит Антон, однако слова его — сплошная околесица.       Но Ромка не мчит к раскладушке, не сбегает. Он лишь поворачивается спиной и сжимает пальцами край перьевого одеяла.       Позор тебе, Антоха. И мне… позор.       Их отношения изнашивают себя. Ни разговоров о том, что было в то воскресенье, ни привычных совместных посиделок. С каждым годом Петров учится жить в собственном доме, борется с дурными снами, не лезет на рожон. В свои шестнадцать он осознаёт, что никакие Алёны, Светы и Маши его не привлекают. Тайно надеется, что и Рома делает такой же вывод; но старый друг по-прежнему с некой Кариной, на чьих плечах красуется дорогой полушубок.       Петров уезжает из проклятого посёлка, как только заканчивает школу, не посещая выпускной. Он остро воспринимает происходящее, обозлён на Рому, на себя. Оля говорит, что её Тоша ожесточился, однако полагает, что дело в ужасах, здесь когда-то происходящих.       Пятифан узнаёт об этом из чужих уст на общей тусовке, отмахивается и со смехом молвит: «Ну, и скатертью ему дорожка!». А затем опустошает бутылку водки за час.       Антон поступает в Московский университет на факультет биоинженерии и биоинформатики. Знакомится с тамошней девушкой Оксаной и помышляет о свадьбе, детях и квартире в спальном районе — так положено. Парень как-то слышит историю от одногруппника об инциденте в казарме, где на данный момент находится его друг. О двух парнях, замеченных в одной койке, во время их совместного дежурства. Петров помнит, с каким отвращением одногруппник говорит об этом, словно рассказывает о насильниках и убийцах, чьи зверские деяния губят жизни невинных.       Он по-прежнему вспоминает школьные годы, неведомую напасть в тёмных лесах и грубияна в спортивном костюме. Когда летняя сессия заканчивается, Антон получает звонок от Оли и с неохотой соглашается приехать на несколько недель к ней и до сих пор горюющей по отцу матери. Несмотря на травмирующие воспоминания, Петров надеется, что ни тьмы, ни Ромы там не будет.       Но бывший товарищ сам является на порог дома Петровых через пару дней. Высокий, с щетиной: в свои двадцать два выглядит гораздо старше. Широкие плечи, похудевшее скуластое лицо — от старого Ромки мало что осталось. Единственное, что нельзя не заметить, — это тот самый взгляд обманчиво-светлых глаз. Антон солжёт, если скажет, что привлекательная внешность Пятифана не оставит в душе след. Да и есть ли смысл в его бьющемся сердце? — Давно не виделись. Мне Оля сказала, что ты погостить приедешь, решил зайти, — теперь у него совсем иной голос, будто чужой. — Ага, — Рома поражается тому, как меняется и сам Антон.       Его волосы более тёмные, а выражение лица отрешённое, будто прошлая детская наивность утекает в городские канализации. — Проходи, — он пропускает гостя внутрь. — Чай, может? — Давай.       Петрову неясно, почему же после долгих лет Пятифанов желает с ним встречи. По приезде сюда он полагает, что Рома либо работает по шабашкам, либо и вовсе спивается. В лучшем случае уезжает в город; но он здесь. До сих пор здесь.       Их разговоры в течение часа посредственны. Они говорят о Москве, о бывших одноклассниках, о будущем. Далее Антон зовёт его к себе в старую комнату и показывает деревянную рамку с фотографией рыжеволосой Оксаны. Пятифан криво улыбается и сразу же ставит подарок девушки на низкий комод. — Симпатичная девчонка, — спешно молвит Рома, осознавая, что делать ему здесь больше нечего.       Он поправляет футболку и выпрямляется. — Ладно, покедова, спасибо за чай. Не провожай. — Приятно было встретиться, — у Петрова внутри по швам расходится позабытая рана. — Давай хоть… — он хочет обнять его «по-мужски», похлопать по спине и навсегда оставить ту несчастливую историю позади.       Стоит ему подойти ближе, коснуться плеч, то весь «мужской» настрой куда-то пропадает. Рома утыкается носом в шею Антона и ещё сильнее прижимает к себе.       У Петрова чувство, будто их сердца сейчас соединятся воедино. Они слегка отстраняются друг от друга, и каждый делает для себя определённый вывод. Тянутся друг к другу, и так боязливо Пятифан целует в уголок губ, как десять лет назад Петров целует его, после чего Антон вспоминает, отталкивая. — Ты что, гомик?       Оскорбление и непринятие — огненные стрелы. Заслуженные, отрезвляющие. Они по-прежнему парни, живущие в России: травмированные и ограниченные.       Живое способно умереть. Мёртвое невозможно оживить.