Тик-так

Сначала Бокуто четырнадцать. Родители его на день рождения дарят наручные соулмейт-часы — широкий циферблат на пустом белом фоне, вкрапления серебряных чисел и обычный черный кожаный ремешок. Стрелки на своем месте, не шевелятся: все три — на двенадцати. Стоит взять их, покрутить, зачарованно рассматривая со всех сторон, застегнуть на левом запястье, и секундная стрелка срывается на бег. Скоро движется, нарезая круги через цифры, а за ней медленно стартует и минутная. Часовая, как и положено, остается в том же положении. Бокуто еще долго наблюдает за этой картиной, хотя прекрасно устройство наручных часов знает — носит обычные, показывающие время, на правой руке уже год. И все же взгляд оторвать не может. Выпучив глаза, следит за бегом стрелок и громким тиканьем, отсчитывающим секунды, пока на кровати остаются нетронутыми новый телефон и баллончик лака для волос. Он не сомневается — его соулмейт где-то рядом, вот-вот они встретятся, крепко обнимутся да так и просидят где-нибудь в дешевой кафешке с фаст-фудом до закрытия. Однако проходит год, потом и второй, а Бокуто продолжает одиноко засыпать под мерное тиканье, по ночам светя телефонным фонариком на циферблат — это успокаивает и расслабляет. Помогает не отчаяться и спокойно принять то, что его соулмейт, пусть и не находится рядом с ним, но существует где-то у себя дома. Возможно, так же грезится мыслями о встрече с ним, носит, как и большинство людей, часы на обеих руках и даже берет их с собой в душ (в этом случае Котаро хотел бы передать тому, что идея провальная — ему самому пришлось после десяти минут единения под струями воды два дня мучиться, пока часы находились в ремонте). Бокуто ни за что не снимет свои часы без особой надобности. Спать? Нужно чуть расслабить застежку, чтобы ночью не причиняло неудобств. Школа, уроки? Сосредоточиться без привычного тиканья не представляется выполнимым. Волейбол? Часы покоятся на скамье, охраняемые менеджером и рядом полотенец, и то только потому, что однажды Котаро сглупил и поднял мяч предварительно не сняв их — на самой кромке дисплея отныне красуется небольшая трещинка. Он никому не даёт в руки свою самую драгоценную вещь. Простые, без лишних деталей, немного потертые от не самого аккуратного ношения, его часы остаются безумно дорогими сердцу, всё так же являются спасением от уныния и плохого настроения. Сверкающий циферблат в серебряном обрамлении отражает свет даже в пасмурный день и грозу — чем не личное солнце? Греет, ласкает своими лучами, успокаивает и вдохновляет. Как же отрадно наблюдать за движением стрелок! Бокуто не видит горя и проблем, пока под толстым стеклышком течет жизнь его соулмейта. По кругу, по кругу, по кругу… И так бесконечно — хочется верить, что эта бесконечность, уготованная ему самой Судьбой, теперь не отступит. Часовая стрелка задержится под цифрой 12 как минимум навечно, а большего, в общем-то, и не надо. Уже после Бокуто двадцать четыре, и наручные часы он не носит совсем. Время намного удобнее в любое узнать на экране смартфона, ведь так? Наручные часы — прошлый век, правильно?        «В спортивном зале Фукуродани, как обычно в течение учебного года, шумно. Бокуто уже второгодка — совсем не тот хиленький пацан, каким пришёл в это место год назад. Бокуто теперь семпай и всё жаждет услышать это от кого-нибудь из новобранцев. — Бокуто-кун, ты слышишь меня? — менеджер команды недовольно сверкает глазами, когда чересчур энергичный юноша не переставая раскачивается вперёд-назад, переступая с носка на пятку, и совсем не вникает в её слова. Котаро виновато чешет макушку, не испытывая и доли раскаяния. — Познакомьтесь, это — Акааши Кейджи, наш первогодка. Заявлений было подано несколько, но, кажется, даже в первый день без опозданий не обошлось… Менеджер ругается себе под нос, перерывая стопку бумаг в руках. Представленный ей Акааши Кейджи кланяется столпившейся перед ним командой и ровным тоном приветствует: «Связующий. Буду рад играть с вами» Бокуто бросается его обнимать, треплет кудрявые смоляные волосы на затылке, называясь Бокуто-саном, и вдруг с ужасом отмечает — на новоявленном сокоманднике вообще. нет. часов. — Ты… т-ты… где твои часы, Акааши?! Ты же не повредил их? Хуже не придумаешь, если это так! Я был в такой ситуации, но ты не переживай, знаю хорошего мастера! Он мои много раз чинил, — Котаро с гордостью хвалится часами на левой руке, быстро покручивая ими в прямо перед носом застывшего под неожиданным напором парня, — отличный мужик! Только трещину на дисплее заделывать отказался, зараза… Но ты только скажи, я тебе его контакты скину! Кстати, может, для этого дашь мне… — Большое спасибо за вашу проницательность, Бокуто-сан, но с моими часами все в порядке. На самом деле мне просто некомфортно носить их.»

раз.

Котаро пытается себя убедить, что, эй, это же неудобно и непрактично — носить на руках часы. Какой от них толк, когда существуют гаджеты? Мешаются, натирают кожу на запястье, одним только своим видом раздражают, а ещё постоянно нужно следить, как бы не взять их случайно с собой в душ. Многие люди не носят их — Бокуто в том числе.       «Их первая тренировка с новичками проходит совсем уж гладко для первого раза. Все они неплохо играют, но Бокуто взгляда не может оторвать только от одного человека — новенького сеттера-первогодки. Не то что взгляда — оторваться от него не может в прямом смысле. Упрямится и в повторяющейся из раза в раз игре три на три остаётся с ним. Тот не возражает, вообще почти не разговаривает, лишь благодарно качает головой на восклицания семпая. — Акааши, твои пасы самые лучшие! — без смущения кричит Бокуто, пробив очередной аккуратный пас. Сеттер-третьегодка из основного состава на это закатывает глаза, ухмыляясь уголком губ вместе с некоторыми товарищами. — Я чувствую, что могу пробить любой блок с тобой, даже блок Куроо! Я обязательно познакомлю тебя с ним, хорошо? Ты ведь будешь тренироваться с нами, Акаши, правда? — Конечно, Бокуто-сан, я буду тренироваться с вами. — Пообещай, что будешь пасовать мне всегда! Разве смогу я стать асом без твоих золотых рук? — Котаро возбуждено топчется на месте, пока мяч, отскочивший от пола в угол зала, катится по гладкой поверхности с характерным звуком. Гул голосов немного затихает с прозвучавшим вопросом, но ни Бокуто, ни Акааши внимания на это не обращают. Старший внимательно смотрит в ожидании ответа, чуть склонив голову вбок и подняв бровь. Первогодка отмечает, как забавно тот закусил губу, и отвечает с такой же серьёзностью, хотя ни с какими «всегда» дел иметь не желает: — Обещаю. Никто из них не слышит смешки и едкие комментарии насчёт того, что Акааши ещё не знает, на что подписался, словно действие вокруг только их двоих ставится на паузу. — Давайте сыграем ещё раз, Бокуто-сан. раз-два, раз-два, раз-два, раз-два.»

два.

Бокуто в свои двадцать четыре уже успешный волейболист, звезда профессионального волейбола, однако пасует ему уже очень давно не Акааши. «Ты не сдержал обещание» — рвется, просится наружу, разрывая глотку и разрезая воздух сорванным от ночных истерик голосом. Котаро злится на Кейджи, а потом злится на себя, потому что тот негатива не заслуживает и не заслуживал никогда. Бокуто — профессиональный, черт возьми, волейболист, а у него в команде замечательный сеттер. Атсуму Мие плюсом к отменно точным пасам из любой точки поля идут невероятные подачи, и это пусть немного, но снимает напряжение при игре, хотя полностью покоя все равно не даёт. Бокуто продолжает из раза в раз задаваться вопросом: асом он стал, но где же всё-таки родные руки?       «В первый тренировочный лагерь на втором году обучения Бокуто знакомит Акааши со своим лучшим другом. Куроо Тетсуро щурит пронзительно-жёлтые глаза — жидкий мед, отливающий золотом — и протягивает крепкую мозолистую ладонь первогодке. Акааши внимательно оглядывает его с головы до ног — Куроо замечает в его радужках отблески солнечных лучей в ленивых морских волнах. Котаро уверен, что они подружатся. — Ты всё носишь свои часы? — Акааши недобро глядит на семпая за нетактичность. Котаро принимается извиняться за вырвавшийся вопрос, но Куроо отвечает: — А как иначе? — он проводит пальцами по чёрным волосам, убирая с глаз длинную чёлку, и хвастается часами на обеих руках — одни идут почти бесшумно и показывают, что толпятся они втроем на этом месте уже больше десяти минут (примерно столько заняли объятия друзей); на других же все три стрелки стоят на двенадцати. — Ты безнадежен, Тетсу, — ржёт Бокуто, обнимая того в неумелой попытке поддержать, и слышит сдавленный смех в ответ. — Бокуто, сволочь, задушишь же! Они шутливо переругиваются и толкаются локтями, будто и не затрагивали такую щекотливую тему, однако на душе у всех остаётся паршивый осадок. Все, включая Акааши, прекрасно знают — соулмейт-часы его никогда уже не пойдут, сколько бы тот ни ждал и ни хотел этого. Куроо уже семнадцать, и за три года ношения стрелки так с места и не сдвинулись, но он упрямо не снимает их с запястья, лелеет и бережёт как зеницу ока. Бокуто этого упрямо понять не может, но странность друга принимает, пусть и с трудом. Пусть с тем, что Тетсуро может остаться один на всю жизнь, без родственной души, делающей его самого безгранично счастливым, невозможно смириться, пусть одна только мысль об этом вгоняет в серость, колет иголками где-то в районе лёгких, но Тетсу улыбается — и Бокуто улыбается в ответ. — Видишь, Акаши, даже Куроо носит часы, а ты нет! — шепчет он, когда команды расходятся по комнатам. — Бокуто-сан, я ведь говорил, что мне это не нужно. — Зря ты так, очень-очень зря! — Я иногда беру их с собой, мне этого достаточно, — Кейджи пожимает плечами, пока Котаро, идущий рядом, истошно вопит, вешается на шею и умоляет показать ему их скорее. Но проходит целый день, а Акааши продолжает игнорировать настойчивые просьбы. Куроо с хитрой усмешкой глядит на них со стороны и выразительно оглаживает кожаный ремешок своих часов, когда он наконец сдаётся. Тренировки команд давно закончились — в спортивном зале всего три человека. Кейджи ведёт к раздевалке двух возбуждено переговаривающихся второгодок, кажется, ничуть не уставших от дополнительных занятий волейболом. Окно в тесном помещении закрыто, спертый воздух душит, прямо как и волнение от долгожданного откровения. Из спортивной сумки Акааши достаёт чёрный бархатный мешочек с завязками, чуть трясущимися руками вынимая из них часы. «Что-то напоминает» — отстранённо думает Куроо, а потом без удивления все-таки понимает, что: трещина на циферблате его часов такая же по форме, размеру и расположению, как на бокутовских. Духота заполняет уши, рот, нос, и никто уже не слышит сдавленного хрипа Тетсуро, уханья Бокуто и изумленного вздоха Акааши. Только из непроглядной ночи непрерывный стук мотылька в окно у всех отпечатывается в сознании: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.»

три.

Бокуто мерещатся кислый запах пота и удушающая духота из той раздевалки на каждом шагу, куда бы он ни ступил. Первый шаг — злосчастное тиканье часов, второй шаг — такое ярко-сладкое счастье от встречи соулмейта, третий — боль глубоко в груди, словно тело трескается, разбивается на осколки, царапающие легкие и задевающие ребра. Приходится потрогать футболку, похлопать себя по груди и сделать десять вдохов и выдохов, чтобы убедиться в своей целостности. Однако полноценным это чувство с самой школьной поры не ощущается: обе руки по бокам уже долгое время тупо болтаются в попытке ухватиться за человеческое тепло, но натыкаются лишь на пустой воздух и обрывки совместных воспоминаний. Бокуто хочет написать Куроо, услышать почти всегда насмешливый голос и ухмыльнуться в ответ на хитрый прищур снова, пока остается время, только контакты друг друга они потеряли незадолго до поступления в колледжи, а виделись в последний раз ещё выпускниками старшей школы. Котаро ругается на виноватое отражение, что тогда оборвало общение практически с каждым другом, но позже покорно извиняется — облажался-то здесь только он сам и немного судьба.       «Бокуто подозревал давно, но осознал незадолго: его любимый аромат — терпкая корица вкупе со свежестью кондиционера для белья. Корицей пропахли волосы Акааши, морским бризом отдает воротник волейбольной формы при, наверное, чересчур крепких для хлипкого первогодки объятиях. Кружит голову, вдавливая в карусель, переполняет легкие и перенасыщает обонятельные рецепторы. Акааши очень много, пусть они и на разных годах обучения — на обеде в столовой, на тренировке, на перекрестке, где их дороги домой расходятся, и в любое другое время на левой руке с лениво движущимися стрелками и трещиной на экране, что Бокуто, стоит сказать, только нравится. — Хэй, Акаши, у меня есть идея! — увлеченно начинает он, останавливаясь посреди тротуара, когда они возвращаются осенним вечером с тренировки. — Как насчет того, чтобы сбежать из дома? — Бокуто-сан, зачем нам сбегать из дома? — Конечно, чтобы посмотреть на ночной Токио с крыши! А для чего ещё? — Котаро с искренним недоумением глядит прямо в глаза, что Акааши не может отказать, хотя не до конца верит в серьёзность предложенного. Стоило взять во внимание — Бокуто непредсказуем, а желания его такие же непредсказуемо странные и всегда выполнимые, просто потому что семпай по-хорошему безбашенный. Кейджи это нравится, как запахи его ягодного геля для душа и цитрусового парфюма, щекочущего нос в ямочке ключиц, и прохладная вода с лимоном, которую всегда можно найти у того в сумке. Он может забыть учебник, бенто, домашнее задание, но всегда возьмет с собой попить и, естественно, ненаглядные часы. Акааши даже начинает бояться — ещё немного, и в этой какофонии ароматов, привычек и безумных идей утонет насовсем. Бокуто тянет его за собой, хватая за руку сразу же, как он оказывается под своим окном. Благо, живёт Акааши на первом этаже, и прыгать высоко не приходится. Но даже со второго он бы обязательно прыгнул, зная, что ждёт его дальше — крыша высоченной многоэтажки Котаро, заботливо расстеленный на холодном бетоне клетчатый плед, чай в термосе и несколько наскоро слепленных бутербродов. Бокуто собой за это, естественно, гордится — в глубине зеленых глаз восторженные искорки уже заставляют подпрыгнуть на месте от счастья. — И для чего вы привели меня сюда? — Кейджи не может оторвать взгляда от бодрого ночного Токио с его неоновыми вывесками, гулом поездов и светом из окон. — Считать огни, — уверенно чеканит он, так же зачарованно любуясь панорамой. Акааши вопросительно смотрит в ответ, но пояснения не нужны — все, что хотел, тот уже сказал. — Просто считай. — Бокуто-сан, как вы себе это представляете? Так можно бесконечно продолжать. — А ты считай по четыре, — Бокуто прищуривается, начиная бормотать вслух цифры, обегая взглядом каждый жилой комплекс, круглосуточный супермаркет и отражающие свет панели бизнес-центра. — И всё равно это бред. С довольной улыбкой он умолкает, когда рядом раздаётся ровный приглушенный голос его сеттера. Он облокачивается рядом с ним на перила, держа корпус прямо, когда близко-близко колючий ветер развевает его кудри и уносит с собой некоторые звуки. Он неторопливо считает до четырёх, как и посоветовал семпай, и Бокуто полностью разворачивается к нему, больше ничуть не заинтересованный в созерцании ночного города. Рассматривает выточенный профиль, острый нос и подбородок, чуть нахмуренные брови и движущиеся бледные губы — притягивает взгляд так, что оторваться не видится возможным, пока ветер шумит в ушах, треплет и играется с их расстегнутыми олимпийками, холодит открытую шею и надежно скрывает их ночные считалки в своей пелене. — Раз, два… Кейджи поворачивается тоже. Время замедляет бег — тиканье часов либо прекращается, либо Бокуто, находясь, наверное, где-то на краю Лимбо, его уловить не может. В кармане пищит телефон, очевидно, смс-кой от матери, но и она остаётся проигнорированной. Снова всё окружающее ставится на паузу и замирает прямо в движении, дышать с каждым чужим вдохом становится все труднее, а ноги становятся ватными, готовые вот-вот подкоситься, когда Акааши устраивает свои ледяные руки на его раскрасневшемся лице. — …три, четыре. Он почти шепчет, не отрываясь от горящих янтарем глаз, мягко проводит по векам подушечками больших пальцев и прикрывает, чтобы встать на носочки и невесомо коснуться губами кончика носа. Котаро застывает, с трудом удерживаясь на месте, и за его длинные пальцы хватается, как за спасительный трос, сжимает их и оглаживает, робко сминая чужие сухие губы своими, а в голове все ещё продолжая считать: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре.»

четыре.

Бокуто и спустя столько лет регулярно приходит на ту самую крышу с контейнером бутербродов на двоих и безответной надеждой глубоко в сердце на то, что эту ночь он проведет не один; мечтает о том, чтобы насчитать в два раза больше огней, увеличившихся с первой ночи настолько, что глаза начинает слепить; чувствует на щеках фантомные ласковые прикосновения и заедает их двойной порцией вредной еды втайне от тренера и диетолога. Считать огни?.. Не верится, что именно этим они занимались ночами напролет, почти засыпая потом на уроках в академии, но даже тот неполноценный сон был гораздо уютнее и крепче, чем сейчас. Частенько кошмарный, всегда чуткий и беспокойный, совсем не приносящий долгожданного спокойствия и отдыха от непрерывной эмоциональной нагрузки. Бокуто боится его и спать ненавидит, однако на холодном полу крыши многоэтажки, под звездным небом и с гулом в ушах, ему снятся холодные длинные пальцы, мажущие согревающим теплом по позвонкам и кончику носа, а ещё — изумрудные глаза с отражением нескончаемых огоньков ночного Токио. Бокуто, вообще-то, считал бы их вечно, лишь бы только продолжать вживую видеть перед собой лицо Акааши.       «Бокуто отмечает начало своего третьего учебного года в старшей Фукуродани в компании Акааши и телефона, где на громкой связи Куроо клянет его на чем свет стоит за то, что разбудил далеко за полночь. — Да брось, бро, выходи подышать на улицу, небо такое классное! — Бокуто, — сурово начинает Тетсуро, но обрывает готовую вот-вот вырваться тираду на полуслове. — Ты глупый совень, мы живём в разных районах, и если я сейчас выйду на балкон и не увижу звёзд, через две недели, обещаю, ты за это заплатишь. — Договорились, Тетсу! Бокуто увлечённо болтает с другом, всё же пощадившим его — звезды сошлись так, что платить никому, кроме оператора сотовой связи, не придётся. Котаро посмеивается и ищет созвездия, зная одну только Большую Медведицу и созвездие в виде буквы W, название которого и не запоминал, а Кейджи любуется им, забывая и о звездах, и о Куроо-сане. Его рука покоится на коленях нового капитана команды, пока тот рефлекторно выводит узоры большим пальцем по костяшкам и венкам, голова удобно устроена на широкой груди. Так привычно и по-домашнему уютно, но внутри всё разрывается от приближающейся истерики и кричит от тупой боли: как быстро пришло начало третьего года, так быстро придёт и конец. Запястья предательски начинают подрагивать как раз в тот момент, когда старший опускает на него взгляд. Уже слишком родной, чересчур знакомый до мельчайшей крапинки на золотистой радужке, пробирающий до костей и заставляющий тело и щеки пылать хоть в холод, хоть в дождь. — Бро, я перезвоню, — кидает Бокуто собеседнику, краем уха улавливая его ворчание: «надеюсь, не в ближайшие десять часов, у меня в планах отоспаться». — Акаши, что произошло? Во взгляде необъяснимая неугасающая бодрость, тревога и сверкающая капелька Млечного пути. Акааши не торопится отвечать, выискивая в нём что-то новое, хотя изучил его уже давным-давно вдоль и поперёк. Впереди у них целый год, но он хватается за любую ниточку, любую мелочь в Бокуто: криво застегнутая школьная рубашка с пропущенной пуговицей, галстук набекрень, новый лак с блёстками на волосах и широченная улыбка, сияющая ярче, чем апрельское солнце. На дворе весна играет красками, смешивает акварель и ведёт ей по листве и тучам, а в душе Акааши, щекоча ребра и глотку, цветёт целый сад белоснежных вишен и заливаются трелями птицы, готовые вот-вот вспорхнуть и улететь. — Всё в порядке, Бокуто-сан. Немного замёрз. Котаро распахивает олимпийку, приглашая в крепкие объятия, пока снизу, с далёкой земли, слышится визг шин об асфальт и шум поездов. Кейджи с удобством устраивается на широкой груди и прячет лицо в ключицах, абстрагируясь от окружающего гула и запоминая момент во всех деталях: аромат дезодоранта от хлопковой футболки, тёплые плечи и острый подбородок на макушке. — Я знаю, о чем ты думаешь, — слышится хриплый голос спустя несколько минут молчания. — И я думаю точно о том же, но впереди ещё год учёбы и национальные! И даже это далеко не конец, Акааши, ты ведь считаешь так же? Впереди ещё целая вечность. Кейджи удивляется столь серьёзному и рассудительному Бокуто: обычно из них двоих именно ему приходится рассуждать здраво и искать слова утешения для партнёра. Видимо, как раз-таки этим он занимался в тишине. — Думаю, вечность — слишком громкое слово, Бокуто-сан. — А вот я считаю, что в самый раз. Последняя фраза заставляет связующего улыбнуться ребячеству. Котаро до невозможного мил, до невозможного близок (пока ещё), до невозможного связан с ним всем своим нутром. Расставаться не хочется ни на минуту, но Акааши тоже до крайности разумен и старается не терять голову даже в такой подходящий момент: — Мы выиграем национальные, — «ведь вы теперь капитан» — добавляет он про себя, но озвучивать не решается, — а после вы обязательно станете лучшим игроком в Японии, и тогда всё встанет на свои места. — Именно так, Акааши. Нужно лишь потерпеть. Бокуто нежно берет в ладони лицо парня, обрамленное тусклой полоской света стоящего позади них фонаря, с благоговением рассматривает острые черты лица, бегает пальцами по россыпи почти прозрачных веснушек на молочной коже. Он секунду пялится в звездное небо, а потом снова опускает взгляд на свою Вселенную на (в) лице Акааши Кейджи, гораздо более близкую, чем спирали галактик и системы созвездий в космосе. — Так много веснушек… Хочу пересчитать каждую. — А вы считайте по пять. Акааши окончательно расслабляется в мягкости прикосновений мозолистых ладоней и шершавых подушечек пальцев, пока Бокуто озорно улыбается и следует совету, тихо нашептывая: раз-два-три-четыре-пять (над бровью), раз-два-три-четыре-пять (на щеке), раз-два-три-четыре-пять (под крылом носа).»

пять.

Спустя почти год он запоминает, что созвездие в виде буквы W называется Кассиопея, только теперь бездумно крутит в руках смартфон вместо тонких рук и длинных пальцев, намного более утонченных, чем у него самого. Тетсу позвонить не получится (пора бы уже это запомнить), но жуть как хочется поискать с ним созвездия, прямо как в ту ночь. Куроо невероятный ботан, и если бы не нашел созвездия всех знаков зодиака, то точно увидел в звездах структурные формулы своей любимой органической химии. Бокуто бы, как и раньше, и слова не понял из потока названий веществ, по звучанию больше похожих на оскорбления, но с благодарностью слушал друга. До последнего учебного года всегда было так. Интересно, чем занимается он сейчас? Учится, работает? Выбрал всё-таки при поступлении химический факультет и поступил ли? Котаро вертит головой, отгоняет тревожные мысли и тоску по близкому другу, сидя на своем излюбленном месте. Ночью на небе ни облака — все звёздочки как на ладони. От этой мысли он горько усмехается, с болезненным любопытством оглядывая руки, которыми так давно обводил брызги веснушек. Черта с два он теперь может увидеть там звёзды.       «На второй неделе третьего учебного года Бокуто ведёт Акааши к лавке соулмейт-часов. Она находится неподалеку от академии и мимо неё каждый день проходит Котаро. Широкая вывеска, яркая витрина и огромный ассортимент — ясно, что без внимания магазинчик не смог бы остаться при любом раскладе. — Бокуто-сан, что произошло? Вы выглядите ещё более возбужденным, чем обычно. — А вот, Акааши, угадай, куда мы сейчас придём! Кейджи в ответ поднимает бровь — как же, он похож на ясновидящего? — но молчит, ожидая, пока тот расколется сам. — Я уверен, что тебе понравится! Это такая крутая идея! — уже у входа в лавку комментирует капитан. Вот тогда Акааши смутно догадывается и понимает: лучше бы ему было убраться из школы пораньше, чем ждать Бокуто с уроков. Может, и пролетел бы с этой дурацкой затеей. Бокуто непринуждённо здоровается с хозяином, водит пальцем по стеклянной витрине, показывая, какие часы его заинтересовали, и сжимает чужую ладонь ещё крепче, чем обычно. С восторгом в глазах он снимает с руки свои старые часы, которым через несколько месяцев стукнет четыре года, и применяет сразу несколько моделей: с кожаным тонким ремешком, с дополнительными вставками на циферблате (для чего они вообще?), с большой металлической пряжкой и, непонятно зачем, звенящей цепочкой. — Акаши, ну же, посмотри! Старик за прилавком усмехается, доставая следующую пару из коробок под столом, а Акааши с осторожностью берет в руки предложенную вещь. Неброские, почти не отличающиеся от тех, что сейчас находятся на запястье, с небольшой деталью под дисплеем — серебряная перевернутая восьмёрка даёт блик от солнечного света, когда он собирается примерить их. — Бокуто-сан, я ведь не ошибусь, если скажу, что вы выбрали именно эти? У Бокуто на лице широкая ухмылка, подтверждающая слова парня, а на запястье уже застегнута пара к часам, что держит Акааши, только знак бесконечности на них золотой. «Боже, парные часы с символами, ну и сюр…» — думает Кейджи, но молчит, не выражая ни симпатии, ни отвращения. Старик-продавец хитро ухмыляется, выжидающе глядя на них, пока в тишине раздаётся тиканье десятков часов и подозрительно тихие восторги Бокуто. Прохвост, видит же, что школьники, и всё равно молчит. «Обычно парные часы носят только семейные пары» — сказать хочется, но почему-то не удаётся. — Нам пора на тренировку, — пытается убедить хозяина лавки в их малом возрасте и отговорить Бокуто от покупки Акааши, но безуспешно. Оба ждут от него либо согласия, либо молчания. — Бокуто-сан? Вы ведь не собираетесь тратить деньги на это? — Да брось, это же круто! И вообще, мои давно износились, пора покупать новые, так почему нет? У нас будут парные часы, ну пожалуйста, Акаши! Как я буду без них? Я не смогу играть в волейбол, даже учиться не смогу… И каким будет настоящий ас без соулмейт-часов, ты можешь себе представить, Акаши? А команда?! Как команда без аса выйдет на национальные?! В конце концов Акааши приходится сдаться, а Бокуто радуется очередной победе над его упрямством, пока убирает в сумку старые часы и застегивает новые. Кейджи даже немного жаль прощаться: всё же те были уже давно привычны на руке, а отсутствие трещины на дисплее постоянно цепляет взгляд. В голову, к собственному неудовольствию, приходит уж слишком бредовая мысль, но сомнения сразу становятся отброшены. Они только что приобрели парные соулмейт-часы, разве сможет это сравниться с такой нелепостью? Именно поэтому на тренировке Акааши показательно застегивает на запястье ремешок новых часов, гладкий и непривычно жесткий, а после делает то же самое с рукой Бокуто. Очередной мяч удачно поднят капитаном. В шестой раз за тренировку его тройка выигрывает, а экраны циферблатов снова разрезает одна трещина на двоих. раз-два-три-четыре-пять-шесть взглядов поймано, раз-два-три-четыре-пять-шесть улыбок подарено»

шесть.

У Бокуто в двадцать четыре года сотни тысяч подписчиков в твиттере и инстаграме, своя квартира в Токио и широкая улыбка, гаснущая при первом же шаге в неё. Дома пусто, тихо и темно, словно это и не дом вовсе, постель давно пора заменить или хотя бы стряхнуть многочисленные крошки, а слой пыли на поверхностях ужасающе толстый. Котаро регулярно вызывает клининг, ведь сил на уборку не хватает нисколько, и лично поддерживает чистоту на одной только полке в шкафу, где хранятся самые дорогие вещи: комплекты волейбольной формы Фукуродани с четверкой и пятеркой на груди и спине; чёрный мешочек, который он никогда не осмеливается развязать, и пара покалеченных соулмейт-часов, даже не успевших износиться.       «Буйство красок в Токио всегда приходится на осень. По дороге к торговому центру, где уже наверняка заждался всегда пунктуальный Акааши, Бокуто несколько раз отвлекается на красивый чисто-лазурный цвет неба, скользит белыми кедами по лужам и пару раз врезается в прохожих от своей невнимательности. В голове у него до сих пор весна и тепло объятий соулмейта, застилающие все остальные чувства. Бокуто несется на встречу под сигналы недовольных водителей, беспечный и ничем не обремененный, юный и свободный; у него впереди целая жизнь, а ещё в этой жизни обязательно находится Акааши, его точные пасы и всё время мира для них двоих. — Бокуто-сан, вы снова опоздали на двадцать минут, — вместо приветствия говорит Кейджи, вставая с занятого места на фудкорте. На подносе, отодвинутом в сторону, стынут бургеры и картошка фри, а в высоких бумажных стаканчиках с колой наверняка уже растаял весь лёд. — Извини меня! Я виноват! — капитан падает на колени прямо в ноги сеттеру, упирается лбом в острые колени и громко бормочет извинения, пока Акааши поднимает того с земли. У него на коленках светлых джинсов размазана грязь, на икрах высохшие разводы от мутной воды в лужах, а на лице неизменная довольная ухмылка. Он не успел на автобус и теперь задыхается от продолжительного бега, залпом выпивает половину стакана с газировкой, а Акааши скромно любуется и долго-долго анализирует, почему же именно ему так повезло с соулмейтом, каким бы взбалмошным, ветреным и несерьёзным тот ни был. Бокуто — ребёнок в теле крепкого совершеннолетнего волейболиста, и навечно застрявшую в его душе весну Акааши не может изгнать ни просьбами прийти вовремя, ни подготовкой к экзаменам, наоборот, почти всегда ей потакает, соглашаясь с безумными идеями вроде ночной тренировки в пустой академии и покупки парных часов. Ребёнок внутри ведёт Бокуто, а под руку с ним и на всё согласного Кейджи сначала на батуты, куда их не пускают из-за возраста, потом в кино, где они плюются попкорном на задних рядах и, возможно, пропускают какую-то важную мораль из скучного фильма, а позже останавливает их напротив ювелирной мастерской. Акааши долго смотрит сначала на семпая, потом на витрину, подле которой они застыли, и разглядывает двоящееся отражение: обычные подростки в школьной форме с пакетом мармеладок наперевес и сцепленными руками. Счастливые подростки, беззаботные и не знающие ничего из того, что находится вне их круглогодично весеннего мирка. Как бы он ни старался, цветущую вишню внутри не то что Бокуто, внутри себя не получается искоренить, только немного скрыть под налётом серьёзности. И не хочется, в общем-то. — Бокуто-сан?.. — Акааши, мы ведь обязательно с тобой однажды обменяемся кольцами, правда? Бокуто пугающе серьёзно говорит это и так наивно смотрит прямо в глаза, что Кейджи почти улыбается от того, насколько это выглядит забавно. Но улыбнуться не получается — тело деревенеет и пускает корни в асфальт, не давая и сдвинуться. — Я верю, что так и будет. Белоснежные лепестки опадают под напором ветра — Акааши почти физически чувствует трепет в животе (это определённо не бабочки). Да, да, да, господи, да! Так и должно быть, он верит в это как в свои десять пальцев на руках и столько же на ногах; судьба просто не может повернуть по-другому. И совсем не хочется себя одергивать и спускаться с небес на землю: он не верит в вечность, однако сегодня и в этот момент она бок о бок с Бокуто видится близкой, что рукой подать, и потому он кивает в ответ, указывая на ближайшую пару колец. Наверняка дорогую, наверняка не по размеру, но Акааши оглаживает пальцем знак бесконечности на часах соулмейта и целует посреди шумной улицы: — Знаете, Бокуто-сан, я думаю, сама идея вечности уродлива. Ничто не бывает таковым, вам стоит это принять, — но не сейчас. Потому что их весна продолжает цвести. раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь лепестков унёс ветер, раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь лепестков затоптали прохожие»

семь.

Весна Бокуто увяла много лет назад, уступила место зиме и сгнила под слоем снега безвозвратно. Внутри уже никаких разросшихся цветов, одна ледяная серая пустошь и гуляющий северный ветер. Зябко, холодно, темно и совершенно ни-ко-го. Он купил те самые кольца сразу, как только получил свою первую зарплату. Они оказались не слишком дорогими и вычурными, с одиноким аметистом на более изящном кольце. Бокуто не задумывался и не примерял, хотя был уверен, что на худощавый палец оно подошло бы идеально. Они хранятся на той самой полке, в мешочке на завязках, уже только при взгляде на который щемит сердце. Он не может отпустить, не может забыть или просто смириться. Один только вид проклятых часов и всего, что с ними связано, возвращают его в тот день. Интересно, мог бы он тогда всё изменить?       «Нечего лукавить — в спортивном зале Фукуродани шумно абсолютно всегда, когда там присутствует Бокуто. Особенно, если это Бокуто, где-то потерявший свои дорогие соулмейт-часы, поднявший из-за этого на уши всю команду, включая менеджера и тренера, и отказавшийся играть, пока снова не увидит их. — Бокуто, я не видел их у тебя с самого утра, — Коноха успокаивающе сжимает плечо капитана, однако тот отмахивается, явно не веря. — Ты забыл их дома, вот и всё. Вспомни лучше, как на занятия собирался. — Ну… я проспал, — честно признается он и чешет затылок в попытке вспомнить утро. Поднялся после третьего будильника, наспех умылся, съел тост, забыл левый носок на кровати, забрал бенто из холодильника и… побежал в школу. — Кажется, я забыл их дома. Коноха осуждающе пялится на него, как и большая часть команды, только Акааши нервно вздыхает и предлагает вернуться к тренировке, но Бокуто отрицательно мотает головой и надрывно стонет, схватившись за голову. Даже знание, что с часами всё в порядке, не даёт покоя — он слишком привык к ощущению тяжести на руках, что теперь не может сосредоточиться ни на чем. Как он не заметил этого сразу? И как вообще смог оставить нетронутыми свои часы? Тренер махает на него рукой и отпускает домой, а Бокуто торопится и бежит быстрее проезжающих мимо велосипедистов, пока внутри разрастается неприятное предчувствие (или ему кажется?). Изо рта вылетают облачка пара — зима полностью вступила в свои права; морозный воздух обжигает лёгкие, но это не мешает бежать всё быстрее с каждым преодоленным метром, тряся спавшей шапкой в сжатом кулаке. Дома его встречает старшая сестра, расспрашивает про тренировку и помогает выровнять дыхание в тёплых объятиях. Она предлагает разогретые тайяки и Котаро даже ненадолго забывает о своих переживаниях, пока жуёт горячее печенье и внимательно слушает про очередной скандал вокруг звёзд джей-попа, которыми не интересуется совсем, в отличие от болтливой сестры. Он вбегает в свою комнату в приподнятом настроении, готовый привычно надеть часы на левую руку и бежать обратно на тренировку к Акааши, ворчливому тренеру и постоянно подкалывающему Конохе, только останавливается прямо в проходе с поднятой ногой, потому что что-то в циферблате не так. Часовая стрелка стоит на семи тридцати. И Бокуто подрывается с места ещё скорее чем прежде, пролетает мимо сестры, роняет вазу в проходе и бежит кратчайшим путем через дворы. Голые ветви скребут в лёгких нестерпимой колючей болью, мешают нормально дышать и соображать. Телефон выронен и оставлен лежать на тротуаре — у него нет лишних секунд на то, чтобы поднять его. Время по ощущениям тянется бесконечно, а стрелки будто вместе с ним срываются на бег наперегонки. Часовая стрелка на семи часах и пятидесяти минутах. Будто сама Вселенная специально подкидывает ему череду неудач: дорога перекрыта из-за аварии, а телефон сейчас на далёкой улице и наверняка уже поднят случайным прохожим. Бокуто плюёт и сворачивает дворами, абсолютно не ориентируясь в местности и видя перед глазами одни только расплывчатые очертания домов и детских площадок. Быстрее, быстрее, быстрее, недостаточно быстро. В семь пятьдесят восемь он оказывается напротив ворот академии и почти вздыхает спокойно, видя выходящего из них в компании сокомандников Акааши. Он несётся к нему так быстро, как только может, и выдыхает только заключая в объятия, закрывая от остального мира и мысленно выставляя судьбе смачный фак. Он успел, он уберёг, он сохранил свою весну, но вправе ли он вообще вершить свою судьбу, если она и без него расписана по минутам? — Бокуто-сан, всё в порядке? Бокуто не отвечает, сжимая узкие плечи всё крепче и крепче, улыбаясь неестественно широко, и оставляет много-много скромных поцелуев за ухом. — Бокуто-сан… Он ничего не слышит, лишь звон, заглушивший все звуки вокруг. Его слабо хлопают по груди, отталкивают и проходят вперёд, ведя за собой за руку. Сопротивления нет, как и страха, лишь остатки его и бешено бьющееся сердце напоминают о пережитом волнении. За поворотом мелькает чёрное пятно как раз в тот момент, когда Бокуто расцепляет руки, чтобы удостовериться наверняка — он обогнал и перехитрил судьбу. Это он изменил и переписал все её планы на его жизнь, это он смог обойти предначертанное даже несмотря на все сложности. Он исправил её тупую ошибку и забронировал себе билетик в счастливую вечность с соулмейтом. Часовая стрелка на восьми. Глухой звук удара рвёт все его надежды в клочья. раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь — заливисто смеётся над ними Судьба, раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь — надрывно шепчет в пустоту Бокуто.»

восемь.

Стук настенных часов в тишине комнаты вытягивает Бокуто из больных воспоминаний. Ах да, он уже говорил, насколько сильно их ненавидит? Зато Бокуто искренне любит свою команду. Чёрные шакалы дают ему всё, чего желал он сам далекие школьные годы назад и что пророчил ему Акааши. Популярность, нахождение в топах игроков не только Японии, но и мира, слава и всеобщее восхищение. Хината, Атсуму и Сакуса, с которыми он знаком ещё со старшей школы, доверяют ему вести команду в переломные моменты, кажется, и не подозревая о том, что их нападающий отчаянно нуждается в помощи, когда остается наедине с собой и тишиной. Он счастлив, пока Тсум-Тсум в привычной манере поддевает угрюмого Сакусу, пока в стороне по-английски бурчит себе под нос Инунаки, пока Хината рассказывает про Бразилию и пляжный волейбол, а потом возвращается в никудышную реальность, к темноте квартиры и паре разбитых часов. — Бок-кун, увидимся на тренировке! — кричит Мия на прощание, уводя за собой Шоё. Бокуто устало машет им рукой, оставаясь последним в раздевалке, садится на лавке и ещё несколько минут скроллит ленту, полную поздравлений о победе Чёрных шакалов. Из-за звука льющейся воды в душевой он не сразу может уловить стук в дверь и тихие шаги из коридора. — Можно? Бокуто улавливает знакомые чёрные вихры на макушке и успевает помолиться всем богам и богиням прежде, чем опускает взгляд на знакомый кошачий прищур и роняет телефон на пол, закрыв лицо руками. — Хэй, ты сегодня утром надел галстук с волейбольными мечами. Ты в курсе? — Бо, на тебе вообще ничего кроме полотенца нет. — Как будто ты там что-то не видел! Боль в груди притупляется и немного забывается, уходя на второй план; лёд внутри разбивают свежие ростки. Он нуждался в нём слишком сильно. — Давай сыграем ещё раз? Как в старые добрые, а, Бокуто? Бокуто наконец может рассмотреть Куроо с ног до головы: хитрая ухмылка набок, костюм-тройка в полоску и часы. Чёртовы часы на обеих руках будто бьют Котаро под дых. — Ты всё носишь свои часы, Тетсу? Звук разбивающихся о плитку капель воды затихает, как и тихое обсуждение матча между сокомандниками. Бокуто слышит только биение своего сердца и тиканье часов, внезапно раздавшееся в повисшей тишине: тик-так, тук-тук, тик-так, тук-тук. Сегодняшним вечером нахождение дома совсем не обременяет Бокуто. На кухне Куроо, надев фартук поверх белой рубашки и галстука с мячами, ворчит, что еду стоит покупать почаще, и это не обязательно должны быть ингредиенты для бутербродов. Из каждого уголка льётся свет, а Котаро смотрит на полку, наконец-то сравнимую по чистоте с остальными, и не может сдержать улыбки. Трещина на часах с золотым знаком бесконечности затянулась. Секундная стрелка возобновила свое движение, как и минутная, только часовая наконец вернулась на свое место: с восьми на двенадцать. Другие же часы свой бег прекратили. Все стрелки застыли в одном положении. — Спасибо тебе, Акааши, — Бокуто застегивает свои часы на левом запястье и закрывает дверцу, погружая полку во тьму. — Ты был прав: моя вечность — полная ерунда.